Дойдя до редакторской комнаты, я открыла дверь. За моим столом сидел Матт, читая мою колонку.
— Камилла Паркер-Боулз, — произнес он, не поднимая головы.
— Что? — спросила я.
— Если твоя теория о Романтической Рыночной Стоимости верна, как ты объяснишь, что принц Чарльз встречается с Камиллой Паркер-Боулз?
— Я и в самом деле не знаю, Матт.
Матт поднялся и подошел ко мне. И посмотрел на меня серьезно, почти испытующе.
— Что с тобой стряслось?
— Сид только что уволил меня, — ответила я.
— Это невозможно.
Я кивнула головой.
— Это невозможно.
— Боюсь, так оно и есть.
— О Господи. Это безумие, — сказала Матт. — Если можно уволить тебя, то меня, выходит, с таким же успехом можно расстрелять в коридоре. Он сказал за что?
Я мысленно вернулась к своему разговору с Сидом.
— Очевидно, за то, что я редко и мало пишу о пенисах.
— Что совершенно справедливо. Истинная правда, — заявил Матт. — Хотя я не предполагал, что это может стать причиной увольнения.
— Я тоже.
— Ты можешь подать на него в суд, — предложил Матт.
— В это никто не поверит, — сказала я. — Я сама в это верю с трудом, а ведь это было сказано мне в лицо.
— Давай выйдем отсюда.
Мы спустились вниз и остановились на тротуаре. После краткого совещания мы направились к нему домой. Я рассказала обо всем, что произошло в кабинете Сида, а Матт в нужных местах перебивал меня вопросами и восклицаниями. Отправляясь в путь, я была по-настоящему расстроена, потом я пришла в неописуемую ярость, но к тому времени, когда мы дошли до его дома, я чувствовала себя почти нормально. Матт всегда оказывал на меня такое действие, и мне до сих пор непонятно почему.
— Я собираюсь угостить тебя чем-нибудь вкусненьким, — сообщил мне Матт, когда мы вошли внутрь.
— Я не знала, что ты умеешь готовить.
— Умею. Ну конечно, я умею готовить. Правда, только одно блюдо, зато делаю его лучше всех.
— И что же это за блюдо?
— Яичница по-флорентийски.
— Никогда не ела яичницу по-флорентийски.
— Ты знаешь, как ее готовят?
— Понятия не имею.
— Очень хорошо.
Матт расчистил для меня место за кухонным столиком, я уселась на одну из высоких табуреток и принялась потихоньку клевать фисташки из блюдца. Он открыл бутылку красного вина и налил два больших бокала. Один протянул мне, а второй поднял, чтобы произнести тост.
— Я могу познакомить тебя со своей новой теорией? — спросила я.
— Ну конечно.
— Я думаю, что тост — это своего рода новая молитва, — заявила я. — Это социально приемлемый способ удовлетворения потребности в совместной молитве. Вот почему никто больше не говорит «Ваше здоровье!».
— В этом случае, — сказал Матт, — святая дева Мария, помоги нам, и Святой Боже, помоги нам.
Мы чокнулись и выпили.
Матт начал шинковать большой пучок базилика.
— Знаешь, — сказал он, — это, наверное, самое лучшее, что случилось с тобой.
— Не говори так, — попросила я.
— Почему нет?
— Потому что именно эти слова обычно говорят, когда с тобой случается что-нибудь по-настоящему плохое. Это утверждение не имеет к реальности никакого отношения, — заявила я. — Случается масса плохих вещей, которые являются просто-напросто плохими, а люди так и не могут оправиться от них, их жизнь больше никогда не возвращается в прежнее русло. И еще, сейчас совершенно невозможно сказать, это одно или другое.
— Другое?
— Когда плохое становится хорошим.
— Я думаю, от этого ты оправишься, — сказал Матт.
— Спасибо.
— И я думаю, что ты оправишься и после Тома, — продолжал он.
— Могу оправиться, а могу и нет, — заметила я и отпила большой глоток вина. — Ты не можешь этого понять, потому что тебе не нужно беспокоиться, что станешь слишком старым, чтобы иметь детей.
Матт оторвался от своей шинковки и поднял голову.
— Вообще-то мне бы хотелось обзавестись детишками, прежде чем я стану слишком старым, чтобы приставать к ним.
Я рассмеялась. Ничего не могу с собой поделать.
— Видишь, это хороший знак. Твоя жизнь разваливается на глазах, однако ты находишь в себе силы смеяться над шуточками о приставании. Еще не все потеряно.
— Потеряно многое.
— Но не все.
Я поднялась наверх в ванную. Матт жил в одном из домов с террасами, которые были построены в середине девятнадцатого века, когда жители Филадельфии, должно быть, были очень маленькими. Кухня в подвале, спальня наверху, а посредине — гостиная. Он напоминает мне кукольный домик в состоянии крайнего отчаяния.
Когда я спустилась вниз, мы сели за стол и начали есть. Яичница по-флорентийски в исполнении Матта оказалась неотличима от омлета с помидорами и базиликом.
— Ты не возражаешь, если я напьюсь сегодня вечером? — спросила я.
— С чего бы это мне возражать?
— Я просто предупреждаю любого, кто находится в моем обществе, что я собираюсь напиться, когда действительно намереваюсь напиться. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что это получилось случайно.
— Ты осознанно лишаешься сознания.
— Да, — согласилась я. — Я думаю, это вполне можно классифицировать как алкоголизм, но я не уверена.
— Как-то я встречался с женщиной, которая состояла в Обществе Анонимных Алкоголиков, так вот, она уверяла, что все, что я делаю, свидетельствует о моем алкоголизме.
— А что ты делал?
— А, даже не знаю, — ответил Матт. — Напивался все время.
Я улыбнулась.
— Не доверял жизни. А она мне все время твердила, что я должен верить в жизнь. Верь в жизнь. Вообще-то, если хочешь знать, вся моя жизнь научила меня одному — жизни доверять нельзя.
— А что не так с твоей жизнью?
Матт откинулся на спинку стула и на мгновение прикрыл глаза.
— Ну ладно, — сказал он. — В прошлый уик-энд мне пришлось поехать на похороны своей тетки Митци.
— Мне очень жаль, — сказала я.
— Да нет, все нормально, — откликнулся Матт. — Не для нее, естественно, она же умерла. Но со мной все в порядке.
— Ну, тогда хорошо.
— Как бы то ни было, мой дядя, которому стукнуло семьдесят шесть и который не отличается завидным здоровьем, теперь остался совершенно один. Тетка ухаживала за ним, но в один далеко не прекрасный день — бах — она умирает во сне. И вот мы в синагоге. А мой дядя сидит в кресле-коляске в первом ряду, и в течение всей церемонии слышатся его стенания: «Я просто хочу умереть. Пожалуйста, помогите мне умереть. Я больше не хочу жить, я просто хочу умереть». Угнетающее впечатление. То есть я хочу сказать, что детей у него нет, он по-настоящему болен и жена, с которой он прожил пятьдесят лет, умирает ночью во сне. Она была в кровати, когда это случилось, так что, я полагаю, с чисто технической точки зрения она не упала мертвой, потому что в это время уже лежала…
