бешеное, когда в отдалении я увидел знакомые очертания любимой зрительской трибуны Аскота. Я едва не зарыдал от радости, повернул в ее сторону и через несколько минут закладывал вираж над ее крышей; я часто выполнял его в последнее время.
И тут далеко внизу мне навстречу полетели деревья, окружавшие летное поле, и полосатый указатель направления ветра. Но я все еще был слишком высоко и не мог кинуть машину вниз, чтобы вовремя попасть на полосу; мне придется сделать еще один круг.
Меня охватило чувство глубокого стыда. На земле все наблюдают за мной, и кое-кто от души посмеется над тем, как Хэрриот промахнулся, пролетев в нескольких сотнях метров от полосы, и уходит в облака на второй круг. Но о чем я думаю? Есть же способ быстрого снижения, и да здравствует пилот Вудхэм! Благодаря ему я знаю, как это делается.
Враздрай руль направления и ручку! Он сотни раз учил меня тому, боковому, скольжению, и я выполнил его теперь так твердо, как только мог, направив самолет камнем вниз, навстречу деревьям.
И у меня получилось! Зеленый перелесок бросился мне навстречу, и не успел я подумать, как уже очутился чуть ли не в ветвях. Я выпрямил самолет и направил его к длинной полоске травы. На пятнадцати метрах от земли я вновь выпрямил его, затем медленно подал ручку вперед, а когда самолет почти коснулся поля, я резко упер ее себе в живот. Шасси, чуть дернувшись, коснулось земли, и я с помощью руля направления вел самолет прямо вплоть до остановки. Затем я зарулил на стоянку, вылез из кабины и отправился в диспетчерскую.
Пилот Вудхэм сидел за столом с чашкой в руке. Когда я вошел, он поднял глаза. Он уже снял летный комбинезон и теперь был в форменной рубашке с нашивкой в виде крыльев на рукаве – предмет, о котором мы все мечтали, – и ленточкой Креста за службу в Королевских ВВС.
– A-а, Хэрриот, а я кофе пью. Присоединяйся.
Я сел, и он подвинул мне чашку.
– Я видел твою посадку, – сказал он. – Прекрасно выполнена.
– Спасибо, сэр.
– А боковое скольжение, – уголок его рта двинулся вверх, – очень хорошо, просто мастерски.
Он протянул руку за кофейником и продолжил:
– Ты сделал все очень хорошо, Хэрриот. В самостоятельный полет всего только после девяти часов с инструктором. Неплохо, а? Великолепно! Правда, у меня никогда не было ни малейшего сомнения на твой счет.
Кофейник замер над моей чашкой.
– Тебе как – черный или с молоком?
Номер 87 становится матерью
В нашем звене из пятидесяти курсантов я стал третьим, совершившим самостоятельный полет, и это явилось предметом моей особой гордости, поскольку многим из моих друзей было по восемнадцать-девятнадцать лет. Они не говорили этого, но у меня часто возникало ощущение, что им кажется нелепым мое пребывание в летной школе, так как мне уже далеко за двадцать, у меня есть жена и ребенок. А я прекрасно справился с этим испытанием.
Конечно, они были правы по многим причинам. Меня тянуло назад, к дому, сильнее, чем их. Когда на ежедневном утреннем разводе сержант раздавал письма, я всегда прятал свои, чтобы, улучив минуту, в одиночестве почитать о том, как растет Джимми, сколько он весит, как проявляется его выдающийся интеллект, даже гениальность, которые Хелен уже видела в нем.
Я скучал по его детству, и это печалило меня. Я так сожалел, потому что оно бывает только однажды и проходит так быстро. Но у меня до сих пор хранятся связки писем, в которых его гордая мать рассказывала о каждом замечательном эпизоде его жизни, и теперь, когда я перечитываю их, мне кажется, что я сам был им свидетелем.
Иногда эти письма до боли напоминали мне о приятной домашней жизни, но случалось, когда жизнь в Дарроуби была не совсем приятной.
Пожалуй, хуже всего были вызовы на рассвете зимой. Сколько раз, протирая слипающиеся глаза, входил я в коровники к телящейся корове, когда стрелки еще не добрались до шести, но на ферме мистера Блэкберна кое-что противоречило обычной рутине. И даже не кое-что, а очень многое.
Во-первых, обычно меня встречал встревоженный фермер и спешил сообщить, как идет теленок и когда начались схватки, но на этот раз я почувствовал себя незваным гостем. Во-вторых, я привык к коровникам с булыжным полом, где дрожащий свет керосинового фонаря падал на деревянные перегородки и на спины нескольких коров, но сейчас передо мной тянулся залитый ярким электрическим светом бетонный проход, а по сторонам его – два словно бесконечных ряда коровьих задов, разделенных перегородками из металлических труб. В-третьих, вместо обычной утренней тишины здесь гремели подойники, ритмично пульсировали доильные аппараты и вопили громкоговорители. Везде суетились люди в белоснежных халатах и колпаках, и никто не обращал на меня ни малейшего внимания.
Большая молочная ферма, какие тогда только-только появлялись в здешних краях. Вместо одинокой фигуры на трехногом табурете, вжимающейся щекой в коровий бок и извлекающей журчащие струйки молока, тут кружил безликий хоровод.
Я стоял на пороге, а во дворе позади меня из черноты вверху сыпал какой-то особенно холодный снег. Чтобы приехать сюда, я покинул теплый уют супружеской постели, и мне казалось, что со мной могли хотя бы поздороваться. Тут я заметил, что мимо с подойником в руке рысцой пробегает хозяин.
– Э-эй, мистер Блэкберн! – крикнул я. – Вы мне звонили… У вас корова телится?
Он остановился и посмотрел на меня непонимающими глазами.
– А?.. Ну да… Она вон там…
Он показал на светло-рыжую корову дальше по проходу. Узнать ее было легко – только она одна лежала на полу.
– Давно началось? – спросил я, переводя взгляд на мистера Блэкберна, но он уже убежал.
Я кинулся за ним, нагнал его в молочной и повторил свой вопрос.
– Ей бы вчера надо было опростаться. Вроде что-то не так. – Он начал сливать молоко из подойника через охладитель в большой бидон.
– Вы ее прощупывали?
– Да нет, времени не было. – Он затравленно посмотрел на меня. – Мы с утренней дойкой припоздали, а молочник ждать не станет.
Я прекрасно его понимаю. Шоферы больших молочных компаний, забиравшие бидоны, были свирепым народом. Дома у себя они могли быть любящими мужьями и заботливыми отцами, но впадали в бешенство, если фермеры заставляли их ждать хотя бы минуту. Винить я их не могу: они объезжали множество разбросанных ферм и мне не раз случалось видеть, в какое они приходили состояние, сталкиваясь с нерасторопностью, – на них страшно было смотреть.
– Ну хорошо, – сказал
