– А! Вы осмеливаетесь оказывать нам неуважение, мессир?
– Нет, нет, – сказала Маргарита умоляющим голосом. – Он не оказывает вам неуважения, матушка.
– Я не желаю оказать вам неуважение, сударыня, – отвечал Кричтон, – я только заступаюсь за притесняемую. Пусть моя голова заплатит за мое преступление.
– Пусть будет по-вашему! – отвечала, садясь, Екатерина.
– А покуда, кавалер Кричтон, вы берете назад обвинение в измене, которое возвели на Руджиери? – сказал Генрих.
– Нет, государь, – отвечал Кричтон, – я обвиняю Козьму Руджиери, аббата Сент Магона, в государственной измене и в оскорблении величества вашей августейшей особы, равно как и в кознях против государства, во главе которого вы стоите. Обвинения эти я могу подтвердить неопровержимыми доказательствами.
– Какими доказательствами? – спросил Генрих.
– Этим пергаментом, государь, написанным алхимическими знаками. Он может быть непонятен для вашего величества и для всех присутствующих, но мои познания в этих знаках дают мне возможность истолковать их. Этот пергамент, в котором заключается заговор против вашей жизни, найденный в жилище Руджиери, на его собственном столе, составляет неопровержимое доказательство мрачного заговора против вашей жизни, главным орудием которого служит этот злодей Руджиери. Пусть его возьмут под стражу, государь, и, как ни кажутся неразборчивы знаки, которыми исписан документ, я берусь истолковать их перед судилищем, к которому его привлекут, истолковать так же ясно и неопровержимо, как черна и гнусна его виновность.
Генрих с минуту смотрел с нерешительностью на свою мать.
Руджиери был готов броситься к ногам короля, но по знаку королевы остановился, смотря на Кричтона с выражением сильнейшей ненависти.
– Ваш столь прославленный ум, кавалер Кричтон, должен был бы вразумить вас, что из ложных предположений по необходимости можно вывести только ложные заключения. Если у вас против Руджиери нет иных доказательств, кроме вытекающих из этого документа, то ваше обвинение недейственно.
– Нисколько, сударыня, эти знаки доказывают, что здесь замешана власть могущественнее той, которой располагает Руджиери.
– Действительно, они обязаны своим происхождением особе, выше поставленной, чем Руджиери, – отвечала Екатерина. – Они исходят от нас: этот пергамент принадлежит нам.
– Вам? – воскликнул с удивлением Генрих.
– Вам известно правило ее величества, государь, – прошептал Шико. – Должно все сделать и испробовать, чтобы уничтожить врага. Мы видим теперь его применение.
– Не расспрашивайте нас более, сын мой, – отвечала между тем Екатерина. – Будьте уверены, что мы печемся о вашей пользе с материнской заботой и что если мы прикрываем тайной наши действия, то с единственной целью упрочить вашу славу и ваше могущество. Будьте в этом уверены. Впоследствии вы узнаете точное значение этого документа. Предоставьте нам заботу о благе государства.
– Король царствует, женщина правит, – пробормотал Шико.
– Этот взбалмошный молодой человек разрушил наши лучшие устремления, – продолжала Екатерина насмешливым голосом, – но мы прощаем ему его нескромность ради усердия, которое он продемонстрировал относительно вас, Генрих. Однако же посоветуйте ему быть впредь благоразумнее. Излишнее усердие вредно.
– Усердие, которое вы порицаете, сударыня, – возразил с гордостью Кричтон, – заставляет меня с опасностью для жизни сказать вам, что вы сами обмануты коварством Руджиери. Этот пергамент совсем не то, за что вы его принимаете.
– Что? – воскликнула Екатерина.
– Зная его содержание, я уверен, что это не тот документ, который вы приказали ему заготовить.
– На этот раз, клянусь Богородицей, подобная дерзость переходит все границы, – воскликнула с яростью Екатерина. – Генрих! Ваш отец лучше лишился бы своего рыцарского достоинства, чем дозволил при себе опровергать слова вашей матери.
– Не сердитесь так, – холодно отвечал король. – Как представляется величайшее преступление кавалера Кричтона в ваших глазах – это его забота о нашей безопасности, но признаюсь, нам трудно осуждать его за это. Поверьте нам, что со всей вашей ловкостью, матушка, вы недостаточно сильны для борьбы с Руджиери, и мы охотно выслушаем нашего защитника до конца, прежде чем отказаться от расследования дела, которое имеет такое важное значение в наших глазах.
Екатерина побледнела, но заговорила спокойным голосом.
– Продолжайте сударь, – обратилась она к Кричтону, – король этого желает. Мы вам ответим после.
– Чтобы доказать вам, госпожа, до чего вы обмануты, – сказал Кричтон, – я спрошу вас, по вашему ли распоряжению приготовлено это изображение?
И Кричтон вынул из-под платья маленькую восковую фигурку, точный слепок с особы короля.
– Именем Богородицы, нашей Святой Заступницы, – пробормотал Генрих, страшно побледневший от страха и гнева, несмотря на румяна, – наше изображение, ах!..
– С сердцем, проткнутым кинжалом, государь, – продолжал Кричтон. – Взгляните, вот то место, где оно было проколото.
– Я его вижу! Я его вижу! – воскликнул Генрих. – Святая Дева Мария!
– Государь, – воскликнул Руджиери, бросаясь к ногам короля, – выслушайте меня, выслушайте меня…
– Назад, неверная собака! – крикнул король, отталкивая от себя Руджиери, – одно твое прикосновение оскверняет.
Восклицания отвращения раздались среди окружавших короля. Засверкали шпаги, вынутые из ножен, и без вмешательства Екатерины Медичи, колена которой обнимал испуганный астролог, он погиб бы немедленно.
– Назад, господа! – воскликнула Екатерина, простирая свои руки над Руджиери, – не убивайте его, он невинен. Мы повелеваем вам вложить в ножны ваши шпаги.
– Успокойтесь, господа, – сказал король, к которому возвратилось его спокойствие. – Клянусь Богом, мы сами займемся делом этого изменника. Позвольте нам рассмотреть восковую фигуру поближе. Клянусь честью! Негодяй изобразил наши черты вернее нашего скульптора Варфоломея Пиера! Этот кинжал, вонзенный в сердце! Мы чувствовали эти три дня странную и непонятную тягость в этом месте. Это проклятое изображение сделано самим Руджиери?
– Это несомненно, государь, – отвечал Кричтон.
– Это ложь, государь. Я не принимал никакого участия в изготовлении. Клянусь моим спасением! – вскричал испуганный астролог.
– Твоим спасением, – повторил с насмешкой Шико. – Ну! Ты давно уже потерял всякую надежду попасть в рай. Клянись лучше твоей погибелью, неверный аббат.
– Я нашел эту фигуру в его комнате, – сказал Кричтон. – Ваше величество, конечно, отнесется к этой суеверной выдумке с тем презрением, которого заслуживают подобные покушения на вашу особу. Но это соображение не может освободить Руджиери от обвинения в измене против вас. За подобные поступки Ламоль и Коконас были отправлены на виселицу.
