class="p1">Выйдя на улицу, я чувствую, что коридор стал холоднее и опустел. Я плотнее натягиваю на себя куртку — тщетная защита от холода неопределенности. В тишине вибрирует телефон. Неизвестный номер. Я не обращаю на него внимания, все мои мысли заняты Ланой и той запутанной неразберихой, в которой мы оказались. Но он звонит снова, настойчиво. И еще раз. На четвертом звонке любопытство берет верх над моим нежеланием. Я отвечаю.
— Алло?
— Привет, Джулия.
Этот голос. Он пробивается сквозь годы, сквозь тщательно выстроенные стены. У меня перехватывает дыхание, пульс учащается. Черт, этот голос… Воспоминания нахлынули, непрошеные, нежеланные. Это он. Должен быть он. Почему именно сейчас? Чего он хочет?
— Роман…
— Мы можем поговорить? — Его голос нерешителен, что резко контрастирует с тем Романом, которого я помню, — уверенным, прямым.
Я растерялась, во мне боролись осторожность и преданность.
— Ты же знаешь, Лана в ярости. Говорить с тобой… это не просто рискованно, это практически подписание моего собственного смертного приговора. — Мои слова резкие, это защитный механизм от потрясений, которые вызывает его присутствие.
Он замолкает, и в этой тишине я почти слышу, как он борется со своими собственными дилеммами. Затем:
— Не могла бы ты выйти в переулок? Нам нужно поговорить с глазу на глаз.
Серьезность в его тоне задевает меня, несмотря на возведенные мной стены.
— Роман, сейчас не время. Лана здесь, в больнице, ее чуть не зарезали.
На другом конце линии раздается резкий вдох, пауза затягивается.
— Что?! С ней все в порядке? Кто это сделал?
Обвинение тяжело ложится на язык, как горькая пилюля.
— Ты, Роман.
— О чем ты, блядь, говоришь, Джулия?
— Ты… Лана думает, что это ты заказал. — Слова звучат как предательство, когда я озвучиваю подозрения Ланы, давая им воздух.
На мгновение воцаряется тишина, которая кричит громче любых слов. Затем в его голосе появляется отчаяние, а в мольбе — грубые нотки.
— Это был не я, Джулия… Ты меня знаешь.
— Я больше не знаю, во что верить, Роман.
— Мне нужно поговорить с тобой. Пожалуйста, не могла бы ты выйти в переулок? Я бы не просил, если бы это не было важно.
Серьезность в его голосе задевает что-то внутри меня, несмотря на стены, которые я возвела за прошедшее время. И все же риск нависает тенью над его просьбой.
— Роман, ты понимаешь, о чем просишь? Когда Лана так зла, я рискую жизнью, разговаривая с тобой.
Он снова замолкает, тяжелый вздох проносится по линии.
— Я знаю, я знаю, что это много. Но я клянусь, Джулия, я не имею никакого отношения к тому, что случилось с Ланой. Ты должна мне поверить.
Моя решимость колеблется, его мольба пробивает трещины в моей решимости. Роман, которого я знаю, с которым я выросла, не мог быть способен на такую жестокость. Да и мог ли?
— Роман, это… это нелегко. Лана уверена, что за всем этим стоишь ты. Почему она так думает, если нет никаких причин?
— Я не знаю, но я должен объяснить. Лицом к лицу. Пожалуйста, Джулия.
Тяжесть его просьбы, искренность в его голосе борются с преданностью, которой я обязана Лане. Это перетягивание каната, его отчаянная потребность в понимании на фоне боли и подозрений Ланы.
Наконец, глубоко вздохнув, что мало помогает успокоить мое бешено колотящееся сердце, я принимаю решение.
— Хорошо, Роман. Но это рискованно, и если Лана узнает…
— Не узнает, обещаю. Спасибо, Джулия. Спасибо.
Завершив разговор, я почувствовала, что во мне поселилась смесь ужаса и решимости. Выйдя в холодную чистоту переулка, я приготовилась к предстоящему разговору. Что ему от меня нужно? Не совершаю ли я ошибку, доверяя ему?
19
ЛАНА
Лежа на кушетке для обследования, я представляю собой коктейль из раздражения и бушующих гормонов. Комната слишком светлая, слишком клиническая, а гель для ультразвука? Чертовски холодный на коже, заставляет меня дрожать и сжимать зубы. Я задерживаю дыхание, но не от предвкушения, а потому что пытаюсь не наброситься на следующего человека, который говорит со мной слишком спокойным, успокаивающим тоном.
Затем стук в дверь прерывает мою безмолвную тираду.
— Входите, — говорит врач, не отрываясь от своих приготовлений. Ей около сорока лет, добрые глаза увеличиваются за очками, которые постоянно сползают на нос. Ее волосы стянуты в практичный хвост, но несколько прядей восстают против его фиксации.
Дверь распахивается, и входит Лука. Конечно, Лука.
Доктор приостанавливается и смотрит на него со смесью любопытства и настороженности.
— А вы?
Лука не теряет ни секунды.
— Я отец ребенка. Извините, я опоздал.
И тут, несмотря на себя, на моем лице появляется улыбка. Язвительные реплики и гормональные раздражения в стороне, Лука умеет меня обезоружить.
Врач, удовлетворившись введением или, возможно, решив не задавать лишних вопросов, возвращается к своей задаче. Она начинает водить сканером по моему животу, и изображение нашего ребенка оживает на экране рядом с нами.
Лука подходит к нам, и его присутствие внезапно успокаивает стерильную комнату. Он берет мою руку в свою — жест, настолько полный надежды и страха, что почти лишает меня сил. Его прикосновение теплое, успокаивающее.
Пока врач работает, рассказывая на мониторе об особенностях крошечной формы нашего ребенка, реальность всего этого становится все более очевидной. Это ребенок. Наш ребенок. Растет внутри меня, не обращая внимания на хаос мира, который ему предстоит унаследовать.
Большой палец Луки потирает маленькие кружочки на тыльной стороне моей руки, и я внезапно испытываю огромную благодарность за его присутствие.
Голос доктора прорезает тишину, клинический, но с оттенком скептицизма.
— Итак, вы поскользнулись и упали во время принятия душа, верно?
Я прочищаю горло и киваю.
— Да, это так, — отвечаю я, ложь неловко сидит у меня на языке. Я быстро добавляю: — Я просто хочу убедиться, что с моим ребенком все в порядке.
Взгляд доктора задерживается на мне на мгновение дольше, чем это удобно, выражение ее лица не поддается прочтению. Затем, не говоря ни слова, она возвращает свое внимание к экрану УЗИ, ее движения целенаправленны, поскольку она продолжает осмотр.
В комнате снова воцаряется тишина.
Я затаила дыхание, следя за лицом врача в поисках любого знака, любого намека на то, как поживает ребенок. Секунды тянутся вечностью, каждая из них тяжелее предыдущей. Затем, нарушив тишину, раздается быстрый, ритмичный звук, которого мы так долго ждали, — сердцебиение ребенка. Сильное и четкое, оно заполняет комнату.
Меня охватывает облегчение, такое сильное, что почти физическое. Я выдыхаю, и откуда-то из глубины души вырывается смех.
— Это наш ребенок, — говорю я, поворачиваясь к Луке,
