Симон думал, что это своеобразная ирония возраста — то, чего ему больше всего хотелось, у него не получалось. Он чувствовал себя старым, неуклюжим и каким — то скрипучим. Иногда ему мерещилось, что он слышит скрип и скрежет своего тела, когда лежит на кровати рядом с Анной — Гретой.
С каждым годом их любовные утехи требовали все больше и больше времени, но в конце концов случилось чудо. В тот день он почувствовал, как у него по спине начинает разливаться тепло, как оно переходит в плечи, в руки, которыми он ласкал Анну — Грету, и она улыбнулась, а его ласки стали более страстными и нежными.
Он чувствовал себя необыкновенно легко, он плавал в волнах наслаждения. Анна — Грета касалась его тела, и это будило в нем самые разнообразные чувства. Он был готов дать волю всем своим желаниям.
Симон обхватил бедра Анны — Греты, и они начали двигаться навстречу друг другу. Казалось, в мире остались только он и она.
Симон старался продержаться как можно дольше. Никогда еще их уже немолодые тела не двигались так слаженно, и никогда то, что они делали, не было наполнено таким смыслом. Они обманывали время, и оно уступало, когда Симон ласкал Анну — Грету горячими чуткими пальцами.
Они не осмеливались менять позу, с тех самых пор как Симон двумя годами раньше сломал ребро. Они лежали и шептали друг другу слова любви, став единым целым.
Анна — Грета спала. Симон лежал рядом и смотрел на нее. Ее рот провалился — перед сном она вынула вставные зубы. Но все равно она казалась ему красивой, самой красивой из всех женщин, которых он знал.
Глаза двигались под тонкими веками, — должно быть, ей снился сон. Глубокие морщины у рта напряглись, как будто она принюхивалась к чему — то во сне.
Кто ты?
За окном начался сильный ветер. Тень легла на лицо Анны — Греты, и его выражение изменилось. Такого лица у нее он еще никогда не видел. Прошла секунда, и оно стало другим — как раньше.
Кто ты?
Пятьдесят лет они вместе, и он, казалось, все о ней знает. Знает ее привычки, пристрастия, увлечения. Не знает лишь того — кто она такая? Она часто рассказывала ему о себе, он был с ней почти треть ее жизни, он прекрасно знал, как она будет реагировать практически в любой ситуации, но он никак не мог отделаться от мысли, что он не знает — кто же она такая?
Может, они и были близки друг другу, но ведь, например, он не рассказал ей про то, что владеет Спиритусом? Он никогда не рассказывал ей о том, кого так бережно хранит в спичечном коробке. Так что и у него были от нее секреты.
А почему я никогда ей этого не рассказывал? Что мне мешало? Почему?
Он не знал. Что — то говорило ему, что про это не следовало рассказывать, и все.
Симон глубоко вздохнул и повернулся к краю кровати. Для того чтобы сесть, ему потребовалось некоторое усилие. Если, когда они занимались любовью, ему казалось, что его тело стало на тридцать лет моложе, то теперь — то уж оно точно стало на тридцать лет старше. Суставы болели и не гнулись.
Осталось уже не так много.
Симон натянул на себя носки, кальсоны и брюки. Так он думал уже многие годы всякий раз после того, как они занимались любовью. Но время шло, а он все еще справлялся. Пока еще.
Он натянул майку и рубашку, погасил свет и вышел из комнаты. Держась за перила, он осторожно спустился вниз по лестнице. Половицы в этом старом доме скрипели почище его суставов. Ветер стал сильнее, начался почти настоящий шторм, и Симон решил пойти взглянуть на лодки.
Симон взял рубашку, небрежно брошенную на кухонный стул, натянул ее и открыл входную дверь. Сильный порыв ветра рванул дверь у него из рук, и Симону потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с ней и закрыть. Затем он обхватил плечи руками и поспешил к своему дому.
Шторм был сильнейший. Громадные березы грозно нависли над домами. Если хоть одна из них упадет, то ущерб будет значительным. Когда дул ветер, Симон подумывал о том, что надо бы их спилить, но едва ветер переставал, как он забывал о березах, отдавая себе отчет в том, что это была бы слишком большая работа, на которую у него могло не хватить сил.
Симон повернулся к морю, северный ветер ударил его в лицо. Маяк на Ховастене мигал вдали, а море…
…море…
Что — то в нем как будто высвободилось, вырвалось и теперь носилось на свободе.
…море…
Симон попытался ухватиться за что — нибудь, чтобы удержаться на ногах. Под руку ему попалась ветка яблони. Оставшееся яблоко сорвалось и с глухим стуком упало на землю.
…упало…
Ветка согнулась, когда Симон повис на ней всей своей тяжестью, и он опустился на траву. Ветка выскользнула из его руки и ударила его по щеке. Щеку обожгло, и он упал на спину. Казалось, внутри что — то лопнуло, и он почувствовал себя больным и разбитым. И слабым. Очень слабым.
Ветер рвал ветки яблони, Симон лежал на спине и смотрел в небо. Звезды мигали сквозь листву, и сила уходила из него.
Я не в силах. Я ничего не могу. Я совсем слабый.
Он долго лежал на траве. Звезды продолжали светить, ветер продолжал дуть с прежней силой. Симон попытался подвигать рукой. Она не слушалась, и он решил немного отдохнуть. Ему было лучше, но все — таки слабость еще чувствовалась.
Симон встал на колени, а потом поднялся на ноги. На ветру его шатало. Одна рука ощущалась как — то странно. Когда он бросил на нее взгляд, то увидел, что по — прежнему держит яблоко. Он отпустил его и на дрожащих ногах двинулся в сторону дома.
Что — то случилось.
Когда Симон дошел до своей двери, то оглянулся на причал. В темноте разглядеть что — либо было довольно трудно, но все же ему показалось, что лодка лежит на месте, где ей и следовало. Пристань выдерживала и не такое. Разумеется, случись что с лодкой, Симон ничего сделать бы не смог, но все же отлично, что он удостоверился — лодка на месте.
Он вошел и зажег свет, сел за кухонный стол и стал глубоко дышать. Он пытался привыкнуть к мысли, что он все еще жив. Он был полностью убежден, что он умрет. Упадет там, под яблоней Анны — Греты, и умрет. Да, это было бы не весело.
Но нет, все вышло не так. Совсем не так…
Одна мысль не давала ему покоя. Из ящика кухонного стола он достал спичечный коробок и открыл его. Его подозрения лишь укрепились.
Насекомое было серым. Прежде оно было ярко — черного цвета, черная кожа была яркой и сухой, теперь она стала серой, пепельно — серой и какой — то мертвой. Симон выдохнул, набрал слюны и плюнул на него. Насекомое задвигалось, едва слюна попала на его кожу, но не особенно интенсивно. Оно явно чувствовало слабость.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
