Читаем без скачивания Александр I - Джанет Хартли

В следующем году он представил свой проект Священного союза Францу I Австрийскому и Фридриху-Вильгельму III Прусскому, которые и подписали его должным образом 26 сентября 1815 года. Священный союз провозглашал, что все три монарха представляют одну христианскую нацию и согласны действовать в братском единении, руководствуясь христианскими принципами справедливости, милосердия и мира во всех своих шагах на общее благо. Три монарха поручились действовать вместе в духе братства и обеспечивать взаимную поддержку. В это время Александр был частым ночным посетителем салона мадам Крюденер, но все указывает на то, что текст Союза был написан им единолично. Очевидно, он дал текст мадам Крюденер непосредственно перед тем, как представить его монархам Австрии и Пруссии, но непохоже, чтобы она сделала что-либо кроме минимальных исправлений. Позднее она утверждала: «Бог и Император сделали все… Я одобрила его проект и посвятила себя служению этому великому делу, предпринятому им»[163]. В то время в их отношениях наметилось некоторое охлаждение после того, как член кружка Крюденер в присутствии Александра вошел в транс, произнося якобы снизошедшее на него пророчество, которое оказалось божественной просьбой о некотором количестве денег для обустройства небольшой группы около Хейльбронна.

Священный союз вызвал язвительные замечания. Кестльри назвал его «куском возвышенного мистицизма и чепухи» и утверждал, что «разум Императора не вполне здоров». Хотя Меттерних отзывался о Союзе как о громко звучащем «ничто», он принимал его достаточно всерьез для того, чтобы изменить формулировки и сделать его менее опасным. Он убрал упоминания братства «подданных» и утверждение, что европейские армии — «часть все той же армии, созванной для защиты мира и справедливости». Еще раньше он выказывал равную тревогу об опасных формулировках декларации в Калише. Россия была в 1815 году господствующей континентальной европейской державой, и, в отличие от 1804 года, было уже невозможно игнорировать предложения Александра, даже если их не слишком принимали всерьез. Только принц-регент в Британии и папа отказались от приглашения подписать союз (Кестльри готов был удовлетворить требования Александра, но принц-регент ограничился личным письмом Александру с выражением симпатий к его целям); турецкий султан приглашен не был.

Некоторые историки утверждали, что Священный союз был хитрой уловкой Александра, предназначенной замаскировать его намерения с помощью высокопарных христианских фраз. Но эмоциональный переворот, испытываемый Александром с 1812 года, — его духовное пробуждение, ужас наполеоновского вторжения (он говорил мадам Шуазель-Гуфье, что это состарило его на десять лет), чтение им Писания и мистических трудов, его встречи и разговоры с иностранными мистиками и дружба с Голицыным и Кошелевым, — все это заставляет верить, что Священный союз отражал настоящий образ его мыслей и не был холодно просчитан. Ранние заявления в Калите и Четверной союз уже шли в этом направлении. Это было также отражением духа времени и сочинений современников. Например, в работе Адама Мюллера «Elemente der Staatskunst», опубликованной в 1809 году, утверждалось, что христианство должно быть средством объединения Европы в нечто вроде Федерации; а в 1814 и 1815 годах Александр получал меморандумы от германского католического теолога, Франца Ксавьера фон Баадера, который предлагал Христианскую теократию и Европейский союз. В более общем смысле, сильный акцент в Союзе на общности европейских народов, их «морального духа», образе «великой европейской семьи» отражал тенденцию, вслед за французской революцией, обращаться к «народам», а не только к правителям. Александр уже делал это в своих прокламациях к народам Германии в 1813 году. Опасения Меттерниха по поводу возможного распространения подобного подхода сказались в его колебаниях при присоединении к Четверному союзу и привели затем к правке им текста Священного союза.

Существуют другие свидетельства того, что Александр принимал Союз всерьез. Он приказал зачитывать его в церквах по всей империи (в его оригинальной версии, без поправок Меттерниха) не только в 1815 году, но ежегодно в день годовщины подписания Союза: практика, продлившаяся вплоть до правления Николая I. В марте 1816 года Александр выражал восторг по поводу Союза в письме к Ливену, с уверенностью, типичной для его заявлений того периода:

Мои союзники и я… имеем, намерение более эффективно применять принципы мира, согласия и любви, являющиеся плодами веры и христианской морали, к гражданским и политическим отношениям между государствами… никто не может обольщаться надеждой плодотворно трудиться ради процветания народа без абсолютного возвращения к тем же самым принципам, без торжественной декларации, которая послужит определению эпохи и которая подчинит этому постоянному руководству взаимные отношения между нациями и монархами, которым они вверены.[164]

В 1822 году он сказал Голицыну, что Союз оформился на Венском конгрессе и «увенчал его работу там», но что только после поражения Наполеона под Ватерлоо он получил возможность «осуществить план, который лелеял со времени Конгресса»[165].

Это, конечно, не значит, что у Александра были ясные понятия о том, как подобные чувства должны быть приложены к актуальным после 1815 года проблемам, или какие, на самом деле, отношения он предлагал для христианских монархов и их народов, если народы действуют наперекор тому, что монарх считает наилучшим образом отвечающим их интересам. Нужно еще рассмотреть, как Александр воспользовался своей новой властью в Европе и что получили его собственно российские подданные в сравнении с тем, что он дал полякам и установлению чего способствовал во Франции.

ГЛАВА 7

ПОВЕЛИТЕЛЬ ЕВРОПЫ: 1815–1825

От Вены до Экс-ля-Шапели

Возросший авторитет России и ее монарха, приобретенный после поражения Наполеона, был признан современниками. Наполеон писал из ссылки на Св. Елене, предостерегая: «…в течение десяти лет вся Европа будет либо казачьей, либо республиканской», и еще: «Россия по природе своей — агрессор». В 1819 году французский епископ и политический деятель Дюфур де Прадт писал, что Россия, с ее огромным населением, могла бы

завоевать мир. Сто миллионов русских крестьян… представляют собой зрелище, заставляющее трепетать любого…

В 1828 году он охарактеризовал ситуацию следующим образом: «Англия правит морем, а Россия — сушей: таково реальное разделение мира». Американец Александр Н. Эверетт дал в 1828 году исторический анализ роста российского влияния, заключив, что царь

…наконец-то… поднял своих подданных, в смысле цивилизации, до уровня остальной Европы, эти князья… заняли теперь свои места, не столько в ней, сколько над ней. Россия сразу же стала не просто ведущим, но, по существу, правящим государством[166].

Александр был на вершине власти и авторитета в период между Венским конгрессом и конгрессом в Экс-ля-Шапели 1818 года; его влияние всерьез пошло на убыль лишь в начале 20-х годов. Он выдвигал грандиозные планы переустройства Европы и лидирующей роли России в этом переустойстве еще в те времена, когда не мог существенно повлиять на положение дел. До поражения Наполеона остальные государственные деятели могли игнорировать или отклонять эти идеи. Однако к 1815 году Александр мог уже добиваться ясного ответа других держав на свои предложения. Он неоднократно по различным поводам заявлял, что желает мира. Французский посол Ж. де Ноай сообщал, что трудно было «проникнуть в сущность подобных мыслей монарха», но, несмотря на это, его суждение об Александре в конце 1816 года было следующим:

Я не верю в то, что император Александр замышляет завоевательные войны; сохраняя свою огромную армию, он хочет лишь и в дальнейшем играть роль третейского судьи в Европе…

В феврале следующего года он так подытожил свое понимание целей Александра:

Император продолжает с тем же интересом следить за всем, что в общем и в частностях касается его армии. Управление внутренними делами также является предметном придирчивого внимания. Если кто-нибудь искал бы дополнительно к этому других вещей, занимающих его мысли, то мог бы порадоваться, видя его поглощенным религиозными идеями. Они ежедневно оказывают на него величайшее влияние, и это моральное расположение, счастливое для Его Императорского Величества в Европе, дает новые гарантии верности России намерению исполнять свои обязательства и его любви к миру…[167]

Тем не менее действия Александра в годы после Венского конгресса заставляют думать, что он хотел играть более позитивную роль в европейских делах, чем это заявление предполагает. Далекий от проявлений хотя бы небольшого интереса к иностранной политике, он был поглощен тем, чтобы испытать свою новую власть и убедиться, что его взгляды на мир в Европе и на методы и институты, которые он полагал наиболее соответствующими для его достижения, стали бы широко известны и получили общее одобрение. Александр не был чистым альтруистом или идеалистом; на самом деле его внешняя политика показывала, что он ясно понимает, в чем состоят интересы России. Проницательная оценка тщеславия Александра, но также и его твердости в принуждении остальных держав признать значение России, была сделана австрийским послом в России в записке, переданной Меттерниху в 1818 году: «Его [Александра] цель — чтобы мир в Европе был бы делом его рук, и чтобы Европа осознавала бы, что поддержание этого мира зависит от него»[168].