К исходу 60–х годов возникает необходимость подвести итоги развития романа о «новых людях», сопоставить «новых людей» с «лишним человеком», с героем рефлексии, наконец поставить перед романом этого рода новые задачи. С исключительной проницательностью, с глубоким чувством историзма все эти вопросы получили исчерпывающее освещение в программной статье Н. Щедрина «Напрасные опасения» (1868), а также в его рецензиях на романы Мордовцева, Омулевского и Шеллера- Михайлова.
Статья «Напрасные опасения» появилась в обстановке некоторого оживления демократического движения. Это определило пафос щедринского выступления. Развивая одну из основных идей статьи Чернышевского «Не начало ли перемены?», Щедрин указывает на то, что положительно деятельные типы следует открывать и уяснять в народной среде, этом «подлинном источнике, из которого должна источиться струя нового, живого русского слова».[102] Щедрин говорит о «росте русского человека». Процесс этого роста происходит не только в среде интеллигенции («воспитывающей» части русского общества), но и в народе («воспитываемой» среде). Проблему «новых людей» великий писатель органически связывает с проблемой народной среды. И это следует понимать не только в том смысле, что деятельность передовой интеллигенции должна служить пробуждению народа, но и в том смысле, что в самом характере «нового человека» должны получить развитие лучшие национально — народные черты.
Со всей присущей ему решительностью Щедрин отграничивает характер и миросозерцание «новых людей» от духовного мира дворянского героя предшествующей эпохи литературного развития. Он отдает историческое должное герою «будирования», сомнения и отрицания, рефлексии и разочарования, но считает, что герой распутья полностью исчерпал себя. Возникла возможность положительного отношения к действительности. Появилась потребность в произведениях, в которых действующие лица ставятся в положение борцов, людей положительного дела. Период уяснения типа ненужного и лишнего, скучающего и слабого человека кончился и наступил период человека деятельного, активно вторгающегося в действительность. Главная его обязанность состоит в служении народу. Щедрин ведет напряженную борьбу с антинигилистическим романом, в котором революционер трактовался как носитель бессмысленного разрушения. Он осуждает и трактовку «новых людей» как «нищих духом аскетов, которые всю суть дела видят в нелепой проповеди воздержания».[103] Автор «Напрасных опасений» отвергает абстрактное, нежизненное изображение «новых людей» — как людей, предающихся рассуждениям о деле, но неспособных к деятельности. Щедрин ратует за полнокровное художественное изображение сложного духовного мира «новых людей». Он решительно возражает против привнесения каких‑либо черт «лишнего человека» в образ героя нового времени.
Щедрин осуждает не только идейно — психологическое искажение облика «новых людей». Его, как и Гл. Успенского (в повести «На тихом пепелище»), неудовлетворяла и художественная сторона изображения «новых людей» (особенно их типизация и индивидуализация). Во второй половине 70–х годов развернулась полемика «Отечественных записок» с «Делом», где печатались (как прежде в «Русском слове») романы и повести о «новых людях». Представители «Отечественных записок» во главе с Щедриным не без основания упрекали романистов «Дела» в схематизме, в отрыве от реальной жизни, в беспочвенном оптимизме, в преувеличении роли необыкновенной личности.
В беллетристике о «новых людях» проявились отмеченные Щедриным тенденции, свидетельствующие о качественно различных интерпретациях нового героя. В этих разных трактовках выразилась борьба вокруг идейного наследства 60–х годов. Авторы антинигилистических романов пытались злобно — клеветнически развенчать и, как говорил Щедрин, «забросать грязью современное молодое поколение»,[104] а тем самым и революционно- социалистическое и материалистическое мировоззрение вдохновителей этого поколения. Но и романисты прогрессивного лагеря не были единодушны в своем понимании «новых людей». Они с сочувствием изображали этих людей, но привносили в их образы такие черты, которые снижали и упрощали их идейно — нравственный облик, говорили об отходе авторов от наследства Чернышевского, о непонимании и порой грубом искажении ими «новых людей».
Широко распространилась благодаря романам А. К. Шеллера- Михайлова подделка «новых людей» под либеральных фразеров, отделывающихся, как заметил Щедрин, «разговорным негодованием». Эта тенденция определилась уже в первом романе Шеллера — Михайлова с претенциозным названием «Гнилые болота, история без героя» (1864). Внешне Михайлов соблюдает некоторые характерные признаки романа о «новых людях», разработанные беллетристами — демократами. Подобно им, он обращает особое внимание на те отживающие формы жизни, которые уродуют человеческие характеры. Эти формы жизни Михайлов назвал «омутом», «гнилыми болотами», «пучиной». Образ «гнилого болота» назидательно проходит через весь роман и приобретает аллегорическое значение. Роман и построен как коллекция «болот»: болото — семья, болото — школа и т. п. Здесь обнаруживается претензия следовать Чернышевскому. Если последний говорит о «гнилой поляне», о «фантастической почве», то Михайлов толкует о «гнилых болотах» и «засоренных дорогах» как формах жизни, подавляющих все живое, оказывающих тлетворное влияние на характеры. Образ «гнилого болота» встречается в демократической беллетристике 60–х годов, например в романе «Перед рассветом». Но Благовещенский конкретно показал всю внутреннюю механику жизни на «погосте». Поэтому из его романа отчетливо видно, в чем состоит сущность жизни, характеризуемой «гнилым болотом», Становится ясно, почему она может привести к трагическим развязкам. Ничего подобного нет в романах Михайлова. Он не вникает в сущность общественных форм жизни, а вкладывает в уста своих героев отвлеченные декларации о «гнилых болотах».
В изображении характеров Михайлов также пытается следовать реалистической системе писателей — демократов. Автор «Гнилых болот» обращается, подобно Помяловскому и Благовещенскому, к истории школьных лет своего героя — плебея. Этот биографический элемент широко использован Михайловым в романе «Жизнь Щупова, его родных и знакомых» (1865), который дан в форме обширных автобиографических записей героя — рассказчика. Форма повествования в виде записок героя — плебея должна была, по замыслу романиста, служить задачам раскрытия истории личности разночинца в неразрывных связях с историей «гнилых болот» и «муравейников». Он помнит один из основных принципов реалистической системы писателей — демократов, гласящий о том, что убогие внутренним содержанием, уродливые обстоятельства обесчеловечивают человека. Однако поверхностное представление об обстоятельствах не дает Михайлову возможности убедительно, в живых картинах показать жертвы этих обстоятельств, трагические судьбы героев. Так сложился эпигонский «роман общих мест» А. К. Шеллера — Михайлова. Его эпигонство имело либеральный смысл, вело к либеральному истолкованию обстоятельств и характеров.
Михайлов изображает не только разнообразные «гнилые болота», но и то новое, что призвано оздоровить жизнь. Он сочувствует этому новому и посвящает свои романы борьбе нового со старым. Поэтому он не мог пройти и мимо деятельности «новых людей», которых он также изображает с откровенной симпатией, но в их характеры и идеи вносит сильную либерально — мещапскую тенденцию, глубоко опошляющую «новых людей», идейное наследство 60–х годов. В терминологии Михайлова нет понятия «новые люди». Он говорит о «светлых образах», о честных, хороших, простых людях, которые должны приносить «посильную пользу себе а ближним». Эпигонски следуя за выработанными сюжетными ходами, широко распространенными в демократической беллетристике, Михайлов рассказывает о появлении в школе передового учителя — словесника из семинаристов — Носовича. Под его влиянием и происходит крутой перелом в духовном развитии лучших учеников и складывается вся последующая их жизненная судьба. Заметим также, что писатели — демократы исследовали всю совокупность обстоятельств, формирующих характер, они говорили об обстоятельствах как системе общественных отношений. Их либеральствующий эпигон выхватывает лишь отдельные элементы обстоятельств, разменивается на мелочи и за ними не видит главных общественных факторов, воздействующих на характер человека.
Чему же учит Носович в качестве представителя новых сил русского общества, как «крестный отец нашего умственного развития»?[105] В декларативной передаче идей пропаганды Носовича особенно заметно типичное для Михайлова либеральное истолкование некоторых идей «новых людей». Носович проповедует «разумно — практический эгоизм»[106] и в этом отношении терминологически почти следует за Чернышевским, но обескровливает его суждения. В трактовке Чернышевского «разумный эгоизм» имел революционное содержание, вел к торжеству эгоизма большинства над эгоизмом меньшинства. «Разумный эгоизм» Михайлова расплывается в либеральной фразе о любви к ближнему, о любви к честной деятельности, справедливости. Носович не был проповедником примирения с действительностью, но он выступал и против решительной ломки жизни, против борьбы, он проповедовал постепенное мирное совершенствование жизни. Михайлов изображает представителей молодого поколения, сложившегося под влиянием Носовича, на поприще «малых дел». Автор записок, от лица которого ведется повествование, приходит к выводу, что «общество не любит великих подвигов, если они не удаются».[107]
