Мэри понимала, что в чем-то Элджин прав. Если эти камни так и будут валяться на земле около церкви, то через сотню лет и надписи, и резьба окажутся окончательно стертыми и станут недоступны расшифровке. Вероятно и иное. Их захватит какой-нибудь другой поклонник старины или Наполеон, который постоянно грозит вторгнуться на эти берега, лишив Англию славы и, возможно, не обеспечив им той заботы, какую могут предоставить ценным находкам англичане.
Все это приходило ей на ум, пока вдалеке постепенно таяли крики священника в жарком влажном воздухе. Вскоре и он, и деревня остались далеко позади.
Константинополь, ноябрь 1799 года
Покачиваясь в золоченом паланкине, который четверо турок несли по грязным и немощеным улицам города, Мэри лениво размышляла над тем, что ей придется по возвращении в Шотландию снова, подобно простым смертным, передвигаться пешком. Сейчас она чувствовала себя каким-то языческим божеством, которого проносят по улицам над головами пешеходов. Любому из них приходится пробираться по грязи, среди кучек фекалий и мусора, громоздящихся едва ли не на каждом шагу, прежде чем добраться до места назначения.
Она понимала, что практичная шотландочка не должна позволять себе привыкать к тому, что ее, как королеву, носят на блестящем троне, покрытом мягкими подушками приятных для глаза оттенков корицы, паприки и гвоздики. Но ее турецкие друзья даже помыслить не могли о том, что супруга нового посла может передвигаться каким-нибудь иным способом.
Мэри не была наряжена в платье, подобающее знатной иностранной даме, или задрапирована в одеяния, приличествующие языческим богам. На ней был обычный мужской костюм для верховой езды, на голове бобровая шапка, на плечи накинуто толстое шерстяное пальто с огромными эполетами. Все это надежно скрывало как ее пол, так и беременность. Позади в гораздо менее нарядном паланкине несли ее горничную Мастерман, которая тоже была одета в мужской костюм, придуманный для нее Мэри. Глаза на бледном строгом лице служанки смотрели вперед, она изо всех сил старалась держаться прямо, в то время как паланкин на плечах турок раскачивался из стороны в сторону.
— Разве это не волнующее приключение? — спросила Мэри, пытаясь разжечь хоть искру энтузиазма в своей горничной. — Мы будем присутствовать при официальном вручении посольских грамот великому визирю, а он самый могущественный человек в Османской империи после султана.
Если капитан-паша был главным из военачальников султана, то великий визирь являлся первым человеком на политической сцене. Он председательствовал на заседаниях дивана, как назывался в Турции совет министров, и о прошедших политических дебатах докладывал султану.
— Взаимоотношения, которые сложатся у меня с султаном, сильно зависят от отношения ко мне великого визиря, — объяснил Элджин жене.
Мастерман оставила эти слова без ответа, лишь запахнула поплотнее пальто от промозглой утренней сырости и продолжала смотреть вперед, на медленно всходившее солнце.
— Сотни самых важных лиц в империи будут сегодня слушать речь лорда Элджина, — продолжала Мэри. — И мы с тобой будем единственными женщинами на этом торжестве.
— Очень греховная выдумка, вот как бы я это назвала, если б меня спросили. Но вы, разумеется, этого делать не станете, — пробормотала служанка.
Мастерман редко одобряла поведение хозяйки, но Мэри так же редко принимала ее неодобрение в расчет.
Женщинам категорически запрещалось посещать придворные мероприятия, и Мэри разработала схему, которая могла помочь ей обойти этот запрет. Решив надеть мужское платье и присутствовать на церемонии под вымышленным именем лорда Брюса, она заставила горничную сопровождать себя. Мэри знала, что придется подняться задолго до рассвета и отправиться в изматывающую силы поездку в тяжелых жарких одеждах, а потом выдержать многочасовой ритуал, принятый при османском дворе. Поэтому она не была уверена, что сумеет выдержать испытание без помощи прислуги.
Мэри не сомневалась, что задумала приключение, единственное в своем роде, и с поддержкой Мастерман вполне успешно его завершит. Но однажды во время дипломатического приема она разговорилась с одной из женщин, и та ей рассказала, что когда-то предприняла подобную попытку и результаты оказались ужасающими. В середине церемонии ее присутствие обнаружилось, и появившиеся янычары удалили ее из помещения.
«Они были настолько грубы, — вспоминала эта дама, — что я даже опасалась за свою жизнь».
— Я нахожу турок донельзя любезными и галантными, — возразила ей Мэри. — Клянусь честью, я даже написала своей матери в Англию, что не знала, что такое настоящая галантность, пока не побывала в Турции.
— Вы правы, — согласилась ее собеседница. — Это действительно так, если не переходить границ, установленных ими для женщин.
Но Мэри этот рассказ не переубедил. Однажды она уже переступила установленные здесь для ее пола границы, и эта смелость вызвала у капитан-паши не столько упреки, сколько восхищение.
— Мастерман, почему я не вижу в вас энтузиазма? Ведь вы в полном смысле слова творите историю, — принялась она выговаривать горничной.
— В подобных ситуациях меня начинает мутить. Вам, мисс Мэри Нисбет, следовало б поступить на сцену, если б, конечно, ваш отец не был джентльменом. Но я-то простая служанка и не обладаю отвагой, подходящей для переодеваний.
— И вовсе не о чем беспокоиться. Мне дал разрешение на это сам капитан-паша. Я попросила его позволения присутствовать при торжественной речи моего мужа, чтоб самой узнать, как происходят церемонии при турецком дворе. И он передал через своего посланца, что разрешает мне посетить это мероприятие, и уверил, что все должно пройти для меня вполне гладко.
«Для вас», — подчеркнул он, и Мэри оценила степень оказанной ей любезности.
Элджин только удивлялся ее отваге. Сам он чрезвычайно тревожился об успехе своей речи и о том впечатлении, которое произведет на великого визиря. Конечно, ему хотелось, чтобы при этом событии присутствовала его жена, с которой впоследствии можно было б его обсудить, поэтому он не стал возражать против особой предупредительности, проявленной к его жене капитан-пашой. А тот дал понять Мэри, что каждый, кто хоть намеком выразит насмешку над ней, будет иметь дело непосредственно с ним.
— Паша прислал за нами портшез своей сестры, который, как он уверил меня, является самым комфортабельным во всем Константинополе, — добавила Мэри.
Его беспокоило, как она в ее положении перенесет переезд по запруженным улицам этого огромного города.
