Кейла, слушая, вроде бы заснула. Допев, я выждала несколько минут, потом осторожно поднялась с кровати. Девочка не шелохнулась. Тогда я выключила свет, вышла из спальни и вернулась к игрокам в «Монополию».
— Луддиты сжигают фабрику. Плата пятьсот долларов. — Бренди, глядя на карточку «Шанс», скорчила гримасу. — Слабовато.
— Я больше заплатила, когда фабричное законодательство урезало использование детской рабочей силы, — сказала Мэдди.
Как я и надеялась, она чувствовала себя уже вполне непринужденно.
Кендалл бросила кости и продвинула вперед на три номера миниатюрную оловянную книжечку «Оливер Твист».
— Мне нужна работа, чтобы иметь капитализм для инвестиций.
— Капитал, — поправили ее все хором.
Кендалл посмотрела на меня.
— Я могла бы поработать у тебя в магазине. Подпольно.
— Типа складывать книги в подпол? — спросила Бренди.
Кендалл сделала вид, что не слышит.
— Тебе не нужен помощник?
Я взъерошила ей волосы.
— Пока не подрастешь — увы.
Мэдди двинула вперед оловянный ткацкий станок.
— Да, пока ты только играть умеешь. С таким помощником — конец магазину.
Бренди спросила у меня:
— Как тебе работа управляющим? Труднее?
— Да нет... просто немного другая.
Кендалл просветлела.
— Я могу работать на твоем прежнем месте.
— Извини. Его нету. Мэдди заняла.
Она вздохнула.
Сет выставил еще никем не купленную фабрику и зашуршал деньгами.
— Как девочки, легли без скандала?
— Да. Только Кейла не сразу заснула. Боялась кошмаров.
Он поднял на меня удивленный взгляд.
— Она сказала это? Разговаривала с тобой?
— О, у нас была долгая беседа. Смеялись, плакали, делились страхами и надеждами... Думаю, ее ждет карьера оратора.
— Кто такой «оратор»? — спросила Кендалл.
— Человек, который выступает перед публикой, — объяснила Мэдди. — Произносит речи.
— А. Ну, дяде Сету оратором не стать.
Все засмеялись.
— Не стать, — подтвердила Мэдди. — Мне тоже.
Сет дал ей пять.
— Интроверты объединяются.
Бренди снова выпал «Шанс». Она застонала.
— Холера! Сколько можно!
Когда вернулись наконец брат и невестка Сета и мы отправились восвояси, Мэдди порадовала меня признанием, что чудесно провела время.
— С такими умненькими детьми, как у Мортенсенов, можно иметь дело. Терри и Андреа мне тоже понравились. Хорошие в этом роду гены.
— Да, — согласилась я.
Про себя я решила, что Мэдди надо почаще выводить в люди. Это шло ей на пользу — повеселела, глаза заблестели. Вечер удался. Завезя ее к Дагу, я поехала домой. Боги парковки меня покинули, место нашлось только за пять кварталов. Пока шла пешком, по дороге попался газетный автомат. На работе я обычно просматривала заголовки, но в тот день не успела. Поэтому остановилась перед ним, и вскоре мое внимание привлекла одна статья.
Говорилось в ней о мужчине, который стал жертвой иллюзии. Ему приснилось во сне, что если он переплывет пролив Пагет, его нуждающаяся семья разбогатеет. Увы, далеко он в ледяной воде не уплыл — утонул. Парадокс заключался в том, что его жизнь была застрахована на солидную сумму. И, хотя поступок этот можно было счесть суицидальным, компания собиралась страховку выплатить. Его семье предстояло-таки разбогатеть.
Мне представился вдруг этот бедняга, исчезающий в темных волнах. Вспомнилось сегодняшнее утро, вернулось странное ощущение холода и сырости. Дыхание на миг остановилось, как будто легкие были полны воды. Я обхватила себя руками, вся дрожа. Вода. Кругом вода. Холод. Тьма. Удушье...
Кое-как стряхнув наваждение, я заставила себя наконец сдвинуться с места. И поспешила домой — греться.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
— Ты снова здесь? — изумился Данте, когда я вошла на следующий день в его заведение, где было, как обычно, пусто. — Вот уж не думал, что появишься.
— Я тоже, — призналась я.
Тут меня с моими проблемами не ждали, но больше идти было некуда.
— Почему ты до сих пор не разорился?
— Сам не понимаю. Пришла ты, конечно, не для того, чтобы подарить мне лучшую в моей жизни ночь. Шанс с «Эль Гаучо» уже упустила...
— Я пришла, потому что снова видела сон.
— Суккуб, ты меня используешь. — Он вздохнул, уселся за свой колченогий стол. — Ладно, рассказывай.
Я устроилась напротив и поведала о событиях последнего сна.
— Сюжет, однако, развивается неторопливо, — сказал он, выслушав. — Секунд тридцать прибавилось?
— Это что-нибудь значит?
— Черт меня дери, если знаю.
Я прищурилась.
— Ты самый поганый толкователь на свете.
— Неправда. — Он облокотился на стол, подпер рукой подбородок. — Я хороший толкователь. Просто в твоем сне нечего толковать. Это плач подсознания о бесплодии. Скорее всего. А еще — свидетельство дурного музыкального вкуса. Ты каждый раз слышишь эту песню?
Я только вздохнула.
— Сон явно не пророческий, поскольку иметь ребенка ты точно не можешь. — Он с задумчивым видом побарабанил пальцами по столу. — А усыновить?..
— Это была моя дочь, — твердо сказала я. — Моя плоть и кровь. Я это чувствовала.
— Ладно. Не мне спорить с иллюзорным материнским инстинктом. Тем более что на самом деле это неважно. Содержание сна, я имею в виду. А что важно, как я понимаю, — так это потеря энергии.
Я готова была его обнять.
— Ну наконец-то. Ты признал, мать твою, что это важно.
— Сложилась повторяющаяся последовательность, которую уже нельзя считать случайной.
— И что же это значит?
— Ты хочешь слышать мнение самого поганого толкователя на свете?
— Черт... Говори уже!
— Будь ты человеком, я со всей уверенностью сказал бы, что тебя захватили.
Я вздрогнула.
— Что? Как это понимать?
Он задумался. Накрыл мою руку своей и рассеянно принялся поглаживать. Я не отреагировала, потому что в голове так и звенело слово «захватили». Тут же вспомнилась малышка Кейла.
«Чудовища... они летают в воздухе и приходят в человеческие сны».
— Мы оба знаем, — сказал наконец Данте, — что во вселенной есть множество сверхъестественных существ. Некоторые обитают в мире снов и не имеют никакого представления о гуманности. Как, впрочем, и ты. И не очень-то, честно говоря, они от тебя отличаются. Тоже жаждут человеческой жизни и энергии и высасывают их через сны.
— Но со мной же они не могут этого делать?
— Хм. — Он отпустил мою руку. — Вроде бы так. Ты не вырабатываешь собственной энергии. А тоже ее воруешь. Но кто их знает?
