Читаем без скачивания Случайно - Али Смит

Одна мысль о том, что она, Ева Смарт (42 года) может быть совсем не тем человеком, которым кажется, заставляло ее сердце колотиться быстрее, чем все эти годы, даже быстрее ее «Кванта».

За несколько дней до этого Ева искала Амбер, чтобы рассказать ей свой сон и спросить, как она думает, что бы это значило. Еве приснилось, что Майкл получает любовные письма от всех студенток, с которыми он спал, и что эти письма аккуратно отпечатаны у него на ногтях обеих рук, словно на крохотных страничках знаменитых «самых маленьких Библий в мире» из Книги рекордов Гиннесса, причем шрифтом меньшего размера, чем в услуге «Ваше имя на зернышке риса». Письма можно прочитать, но только при помощи особого микроскопа, прокат которого стоит баснословно дорого, и Ева проснулась до того, как заполнила во сне все необходимые документы для проката.

За завтраком Ева сочинила версию сна, не затрагивающую их с Майклом отношения. За завтраком Астрид рассказала ей, что Амбер очень классно толкует сны. Но тогда Ева не могла ее найти. Та словно испарилась. В саду ее не было. В машине тоже. Впрочем, машина стояла на месте, перед домом, значит, она тоже где-то поблизости.

Она была не с Магнусом, который сидел в гостиной, уткнувшись в книжку. И не с Астрид; Ева видела, как та маялась в одиночестве, сидя под деревом с демонстративно-скучающим видом. И уж точно не с Майклом.

Ева взбежала по лестнице и громко позвала Амбер. Тут она заметила какое-то движение внизу. Но увы — это была всего лишь уборщица, она переносила пылесос через коридор в гостиную, волоча за собой шнур и прижимая его бокастое тулово к себе одной рукой, а запчасти и разные щетки — другой.

— Катрина, простите! — крикнула сверху Ева.

Та замерла. Она стояла неподвижно, в ожидании, по-прежнему спиной к Еве.

— Вы, случайно, не видели где-нибудь в деревне нашу гостью? — спросила Ева. — Ее зовут Амбер.

Не поворачиваясь, Катрина помотала головой и продолжила свое шествие с пылесосом, но явно бормоча что-то под нос. Ева толком не расслышала.

Вот что ей послышалось: ее зовут янтарь.

?

Ерунда какая. Уборщица пошла с пылесосом под мышкой в сторону прихожей.

Не то чтобы Ева боялась попросить Катрину повторить, что она сказала. Нет, конечно. И не то чтобы Еву в принципе настораживала эта женщина, на вид из бедных, преждевременно увядшая, пожалуй и придурковатая, взгляд все время в пол, никогда не смотрит Еве в глаза и разговаривает с ней либо повернувшись спиной, либо глядя куда-то в сторону, что определенно говорит о полном отсутствии ответственности, а кроме того, о том, что шторы в гостиной никогда не будут сняты и отданы в прачечную, сколько бы Ева об этом ни просила, и вообще, она напоминает упрямую уборщицу из какого-нибудь комедийного телесериала, но странным образом (как это выходит?) Еве порой кажется, ощущение, что это она, Ева — некий персонаж, что это ее жизнь куда менее насыщена, чем тусклое существование Чистюли, которое Ева так рисует в своем воображении: комната с дешевыми обоями да супермаркет на окраине деревни с товарами по низким ценам. И этой своей оскорбительной манерой отвечать, отвернувшись в сторону, и невнятным бурчанием вместо ответа на вопрос, который Ева и задать-то не успела, она оставляет Еву в тупом недоумении, словно человек, который должен был — за неплохую плату — немного облегчить Еве жизнь, вдруг избил ее и унизил.

Ева стояла на верхней площадке; снизу заревел пылесос.

Ева проснулась среди ночи. Майкл спал рядом, голова под подушкой. В комнате было светло как днем — из-за яркой луны. У изножья кровати двигались какие — то люди.

— Кто вы? — спросила Ева.

Она потрясла подушку Майкла. Он не просыпался.

Там было двое мужчин и три женщины. Одна женщина привалилась к спинке кровати, держа на руках крошечного и совершенно неподвижного ребенка. Предмет, который держала другая женщина, мерцал в темноте, словно горсть битого стекла. Один из мужчин, стоящий позади женщин, имел бывалый, даже суровый вид. Одежда и лицо второго поблескивали, будто от влаги. У последней женщины была старомодная прическа, как в исторических сериалах Би-би-си. В руке она держала продолговатый предмет, напоминающий трубу, светящийся на конце. Она направила луч света Еве прямо в глаза. Ева закрыла лицо ладонями. Когда ослепление прошло, она увидела, что все они исчезли, а там, где сидела женщина с ребенком, теперь стояла другая, пожилая женщина. Ева узнала в ней свою мать. На ней был халат, словно она только что из ванной.

— Здравствуй, — сказала Ева. — Где ты была?

— Зачем ты об этом. Ты же знаешь, я умерла, — ответила мать.

Ева снова потрясла подушку Майкла. Он проснулся.

— Да, — словно отвечал на вопрос.

— Приходила моя мать, — сказала Ева.

— Да? — сказала Майкл озадаченно. — Сюда? Где она была? Где она?

— Она ушла, — ответила Ева.

— Хочешь, я тебе чего-нибудь принесу? — сказал Майкл. — Может, чаю?

— Да, — сказала Ева. — Спасибо, Майкл.

Майкл встал с постели и спустился вниз. Ева села в постели, прислушиваясь к обычным звукам спящего дома. Вот Майкл поднимается по лестнице. Он входит с двумя кружками в руках и подает ей одну ручкой вперед, чтобы она не обожглась.

— Спасибо, — сказала Ева. — Ты мой милый.

— Да ладно, ерунда. Дурной сон? — спросил он.

— Нет, — сказала Ева. — Это был очень хороший сон.

Они пили чай, поговорили немного и снова улеглись спать.

Был ли сон реальностью? Или реальность — лишь сном? Ева пошла в деревню, там, она знала, есть церковь. Она подумала, а вдруг поможет.

Но церковь была заперта. На двери была записка с объяснениями, у кого взять ключ.

Ева нашла дом «хранителя ключа». На звонок вышла женщина, вероятно его жена.

— Вы действительно приехали с целью осмотреть деревню? — спросила она.

Это была плотная женщина в фартуке. С той же характерной челюстью, что у Катрины-Чистюли. Она смотрела на Еву почти с угрозой.

— Да, — сказал Ева. — Я живу в доме Оррисов, мы с мужем сняли его на все лето.

— Нет, я не о том; вы действительно хотите увидеть достопримечательности? У вас имеется постоянное жилье?

— Разумеется, — ответила Ева.

— У вас есть при себе счет за электричество или газ? — спросила женщина. — Или другой документ, где указано ваше имя и адрес?

— С собой нет, конечно, — сказала Ева. — Я не знала, что это необходимо для входа в церковь.

— Что ж, теперь знаете, — сказала женщина.

— Но вы можете позвонить миссис Оррис, я уверена, она за меня поручится, — сказала Ева. — Вы знаете миссис Оррис?

— Знаю ли я миссис Оррис? — сказала женщина. — Так это вы приехали с семьей?

— Несомненно, — сказала Ева.

Она записала имя и адрес Евы. Потом закрыла дверь перед ее носом. А через три минуты принесла ей старинный ключ с бородкой на грубой веревке.

— Вы собираетесь помолиться или просто поглазеть, а? — спросила женщина.

— Пожалуй, и то и другое, — сказала Ева.

— Хорошо, ключ вы получите, но не передавайте его никому постороннему, знаете, тут только отвернись, как там устроится шпана, так что если вы передадите кому-нибудь ключ и в церковь проникнет какой-нибудь бродяга и мы не сможем его оттуда выгнать, то вся вина будет на вас, вам придется все улаживать и полностью оплатить причиненный ущерб.

— Ага, — сказала Ева. — Конечно. Жизнью клянусь.

— И не забудьте принести ключ обратно! — крикнула ей женщина в спину, пока она шла по садовой дорожке меж розовых гвоздик и кустов роз.

Ева направилась обратно через кошмарную деревню к церкви.

У церкви был солидный, поросший мхом фундамент и мощная, старинная тяжелая дверь. Но, попав внутрь, Ева была разочарована. Ничего примечательного. Пусто, утилитарно, современно — не спасала даже старинная каменная кладка. Некрасиво. И никакой духовной ауры, что бы под этим ни понималось. Впечатление заброшенного, убогого святилища. Ничего, наводящего на размышления об иной жизни, словно там вас ожидают те же мелочные заботы и все окрашено в ту же коричневую гамму. Ева подумала: коричневый — вот истинный национальный цвет, цвет Британии — цвет сепии, кофейным пятном покрывший всю викторианскую эпоху. Коричневый колер церемоний. Юнион Джек,[43] безусловно, должен быть коричнево-бело-синий. Крест святого Георга тоже не должен быть ярко-красным. Лучше — коричневый на белом фоне, словно вустерский соус на белой тарелке или может, кусок белого хлеба с тем же соусом. Юнион Джек реял практически над каждой деревушкой в английской глубинке. По дороге сюда они миновали бесконечные вереницы викторианских домов, на две семьи и отдельных, россыпи двориков и магазинчиков темно-коричневого кирпича, словно забытые декорации к послевоенным сериалам для домохозяек, напоминающие одряхлевших собак, которые еле волокут задние лапы, так что добрый человек должен бы пожалеть их и, повинуясь зову гуманности, немедленно усыпить. Это конец эпохи. Коричневый конец эпохи.