Он вздохнул, снова сел напротив.
— Один из этих торговцев раньше служил у дяди. Я хотел спросить, жив ли дядя еще. Глупо было бы идти в Челна, если идти не к кому.
— И?
Ромэр ответил коротко:
— Жив.
— Это замечательно, — я, сделав над собой усилие, улыбнулась.
Арданг кивнул и как-то задумчиво добавил:
— Кажется, меня не узнали…
Что-то в его голосе заставило меня уточнить:
— Это хорошо или плохо?
Он глянул на меня исподлобья, пожал плечами, правая рука в который раз потянулась к груди, закрывая клеймо:
— Не знаю…
Той ночью долго не могла заснуть. Думала о вечернем происшествии, напугавшем меня сильней, чем я готова была признать. О Ромэре, о своей дальнейшей судьбе и зависимости от решений и воли арданга. Ромэр во сне повернулся ко мне. А я, рассматривая умиротворенное лицо спутника, вдруг с горечью подумала, что теперь сама стала в некотором роде пленницей, ждущей освобождения. Он ведь тоже не верил мне очень долго, ждал подлости, предательства, обмана. Но его опасения оказались напрасными. Может быть, я тоже зря извожу себя предположениями? Может быть, мне, как и ему, нужно просто поверить в благородство другого человека?
12
Дождь разбудил меня под утро настойчивым стуком в окно. Завернувшись в одеяло, осторожно выбралась из постели и устроилась на подоконнике. Где-то далеко просыпалось солнце, и темнота за окном постепенно сменялась серостью. На душе было неспокойно, тревожно. Одиннадцатый день после побега… Дор-Марвэн все знает. Наверное, он уже в Ольфенбахе, где его ждали мои аккуратные, но пустые комнаты, закрытое окно. Опустевшая камера Ромэра, неизвестно как и когда исчезнувшего. И никаких следов, никаких признаков постороннего вторжения.
Почему, почему, представляя отчима, узнавшего о нашем побеге, я думала, что буду злорадствовать? Кажется, это была самая глупая в моей жизни мысль… Вдруг подумала, что за все годы, что я знакома с Дор-Марвэном, ни разу не видела его в ярости. Конечно, бывало, что он сердился, хмурился, отчитывал… Но в бешенстве я Стратега не видела никогда. Зато Ромэр прочувствовал все, на что способен отчим в гневе и в еще более жестокой взвешенной холодной мести. Арданг был прав, когда называл Дор-Марвэна опасный противником. А я, как выяснилось, плохо знала отчима и теперь не могла предугадать его реакцию, действия. И это пугало. От ужаса морозило, даже несмотря на одеяло, я дрожала так, что постукивали зубы. Хотелось спрятаться, стать невидимой, молиться, чтобы Дор-Марвэн никогда-никогда меня не нашел. Потому что в одном можно было не сомневаться, — моя расплата будет суровой… и унизительной.
Посмотрела на Ромэра. Арданг спал, отвернувшись к двери, натянув одеяло на самые плечи. Я боялась за себя, за него, боялась представлять свое будущее, казавшееся после вчерашней истории очень мрачным. Нет, я ни о чем не жалела и была готова расплатиться за попытку завоевать свободу, если мне суждено быть пойманной. Но решила, что сделаю все возможное и невозможное, но не допущу возвращения Ромэра в то подземелье, в тот ад.
Арданг, не просыпаясь, повернулся и положил руку на мою половину кровати, зацепил пальцами криво лежащую подушку. Тут же вздрогнул, отдернул пальцы и, нахмурившись, скрестил руки на груди. Надо же, как чутко он спит, как опасается случайно меня коснуться. Благородный рыцарь, не желающий компрометировать даму… Да, мы с ним чужие, нас связывает лишь долг, сделка и, по сути, ничто другое, кроме общей тайны. Да, мы даже толком не знакомы, и Ромэр уже раз показал, что не стремится менять такое положение вещей. Да, мы не друзья и вряд ли ими станем, это Ромэр подчеркивает своим молчанием, нежеланием обсуждать со мной что-либо, не касающееся дороги, отстраненной вежливостью, когда мы остаемся наедине. Но я зря в нем вчера усомнилась. Зря. Такой не бросит.
Весь день шел дождь. Тяжелые свинцовые тучи висели над городом, цепляясь за шпили церквей и флюгеры домов. Перехлестывая через желоба, бурными реками с крыш сбегала вода. Немногочисленные прохожие, пытавшиеся укрыться от дождя под карнизами и балконами, ходили почти по колено в воде. Разумеется, в тот день мы никуда не поехали. Мы же не хотели, чтобы наше путешествие выглядело бегством. Я радовалась возможности отдохнуть. Все-таки десять дней пешего перехода мне, комнатному цветку, привыкшему к заботе и удобствам, дались нелегко. И к новым свершениям я была еще не готова.
Арданга вынужденная задержка тоже не огорчила. Я замечала, что его эйфория от освобождения постепенно блекла, сменяясь усталостью. Ромэр вымотался за эти дни, но была готова поклясться, что он бы об этом никогда не сказал. И я благодарила дождь за столь необходимую нам обоим передышку. Потому что жаловаться на усталость мне бы и в голову не пришло, просто терпела бы. А Ромэра, которому после стольких лет заключения пришлось преодолеть пешком такой долгий путь, мне было жаль.
Мы долго, не спеша завтракали в большом зале «Лунного оленя» вместе с другими постояльцами, приехавшими на ярмарку. Из нашего угла я с любопытством наблюдала за пожилой семейной парой, вполголоса обсуждавшей список покупок, за молодым мужчиной, пытавшимся угомонить бегающего по залу ребенка.
За соседним столом расположились двое торговцев, тихо жаловавшихся друг другу на полощущий за окном дождь, на пропущенный торговый день. Их голоса сплетались в бесконечный мелодичный поток, в котором, вначале почему-то с трудом ориентировалась. Потребовалось некоторое время, прежде чем удалось уловить нить разговора, но, наверное, из-за акцента торговцев часть слов от меня все равно ускользала. Разморенная теплом, обильной едой и журчанием низких голосов за соседним столом я задремывала. Посмотрела на спутника, хотела предложить подняться в номер. И в который раз за время нашего знакомства промолчала. Ромэр, сидевший рядом, мечтательно прикрыл глаза и небольшими глотками отпивал чай из чашки, глядя в сторону купцов. И только в этот момент я поняла, что торговцы говорили на своем родном языке. На ардангском.
Я хорошо знала ардангский, муожский и похожий на родной верейский. Отец всегда поощрял мой интерес к языкам, повторял: «жизненно важно знать, что говорят в глаза и за глаза союзники и враги». Мама щедро платила учителям. Но, как я позже поняла, богатые оклады были в некоторой степени платой за молчание. Мама считала, дипломатам ни к чему знать, что юная принцесса и без переводчика понимает значительно больше, чем им хочется. Отчим поддерживал маму, просил об увлечении языками не рассказывать, «не портить сюрприз господам послам». Стратег довольно часто привозил мне в подарок книги на других языках, чаще всего на ардангском. Говорил, что принцесса не может позволить себе роскошь надеяться на правильность перевода, ей необходимо знать, о чем шепчутся покоренные. И часто ставил меня в пример Брэму, всегда предпочитавшему математику и военное дело языкам. На это брат со свойственной ему беспечностью отвечал, что на случай общения с послами у него всегда будет рядом сестра… В его возрасте я тоже была такой. Даже мысли не допускала, что с родными может что-нибудь случиться.
