Читаем без скачивания Улыбка золотого бога - Екатерина Лесина

На меня. Насмешка и презрение. Ну да, она знает о моем желании залезть в чужие мысли, ей кажется, что это неприлично, как неприлично залезать в чужой дом, чужие письма, чужие дневники. Да, вот такая неприличная у меня работа, ничуть не жалею.

«Ну и глупый», – мелькнуло в Дусином взгляде.

Сама она глупая. И беззащитная. И совсем даже не некрасивая. Особенная.

Но вот закашлялся Михаил – сипло и хрипло. Знакомая картинка, парень – заядлый курильщик, полезла в сумочку Ника, взвизгнула под столом Тяпа, а Алла, поднявшись, сухо бросила:

– Да врешь ты все.

Лизхен

Конечно, вру. Никто ночью не ходил, нет, шаги были, и двери скрипели – этот дом полон звуков. Но ко мне в комнаты никто не заглядывал, а я все равно не могла заснуть, из-за мигрени… нет, тоже ложь, никакой мигрени у меня нет и не было никогда. Ветрянка, корь, грипп ежегодно, воспаление легких или расстройство желудка, но не мигрень. А вот у мамы регулярно. Мигрень – это так по-женски.

Злюсь. И на себя, и на Витеньку. Ненавижу его! Зачем он там, с Топкой? Ладно Дуся, но Топа… невзрачное убожество, бестолковое, бесполезное существо, как и ее собачонка. О чем он с ней разговаривает? И почему смотрит так… с нежностью?

От меня ушел и не заговаривал, и я с ним тоже. Это всегда помогало – немного холода, немного слез, и он снова со мной. А теперь и не смотрит, теперь держит Топочку за руку и… я убью ее! Я его убью! Я их всех… мама-мамочка, за что? Я ведь красивая, я ведь делала все-все, что ты говорила. Я помню все уроки.

– Лизонька, не горбись! Ты же такая красивая девочка, зачем ты себя уродуешь? – Мама, наклонившись, касается щеки. От мамы хорошо пахнет духами, французскими, подаренными папой не к дню рождения или Восьмому марта, а просто, без повода. Подарки к датам – это пошло, а подарки просто так – это шик. Правда, говорить «шик» тоже пошло.

– Вот так, пряменько держи спинку, и плечики расправь, умничка ты моя. – Мама обнимает, запах духов становится до отвращения резким. Или это не совсем духи? Лак для волос тоже пахнет, и неприятно, а еще от него мамины волосы становятся жесткими, как фигурки из сахара, и блестят. – И пиши аккуратненько… ну что ты делаешь, Лиза?

Ничего. У меня буква не получается, хотя я стараюсь, я очень стараюсь, но упрямое «о» то проваливается под синюю линию, то, наоборот, зависает посреди строки, то вовсе перекашивается набок, и ручка течет, оставляя грязные пятнышки на чистом листе. Некрасиво! Нехорошо, когда некрасиво! От обиды чешутся глаза, но мама не дает тереть, хватает за руку и со вздохом говорит:

– Лиза, нельзя трогать лицо грязными руками, пойдут прыщи, останутся шрамы. Ты ведь хочешь нравиться мальчикам?

Не мальчикам, а одному мальчику. Витеньке. Я его люблю. Я уже тогда знала, что люблю и никому не отдам.

Но он уходит. Он тогда уехал в Москву, не захотел меня подождать. Витенька – слабый. Я его простила, поехала следом, придумала, как сделать, чтобы мы снова могли быть вместе, а теперь он опять бежит. Не из-за стола, а совсем: сумка через плечо, плеер на шее, черные жучки-наушники на нитках проводов. Какой же он глупый все-таки.

– Ну что, Лизка-Капризка, наверное, до свидания, – руку протягивает, а смотрит в сторону. Стыдно ему.

– Ты куда?

– Какая разница? Мне здесь не место…

– Останься на ночь.

– Зачем? Что это изменит? Лиза, ты прости, но это и вправду все. У тебя своя дорога, у меня своя. Твоя мама права была, я другой, я недостойный, я тебе только мешаю. Мне и вправду жаль, Лизка-Ириска, что так вышло. Ты… ты, главное, больше не стервеней.

Я стерва? Да я просто пытаюсь добыть нам будущее, достойное, чтобы на двоих хватило. Уходит? Ну и скатертью дорога, вернется. Всегда возвращался, и этот раз не исключение. Тем более есть одно средство, верное.

– До свидания, – ответила я и проводила до порога. А дальше – темнота осенней ночи и желтый огонек такси. Я все равно тебя люблю, дрянной мальчишка.

Яков

Утро началось в шесть, со звонка Ленчика, не по времени радостного и воодушевленного. Его голос, смешиваясь с уличными шумами, ввинчивался в череп, избавляя от надежды на последующий сон.

– Але, ты чего, спишь? А я с пяти утра на ногах. Да, представь себе. Почему? Да потому, что кому-то срочно понадобилась консультация семейного доктора, который, представь себе, совершенно случайно улетает в Париж… каникулы у него. И я, заметь, без возражений и нытья прусь в аэропорт, где имею долгую милую беседу, о которой просто жажду тебе доложить.

За окном в синем предрассветном мареве черными силуэтами выделялись деревья, у самого горизонта небо прочертила узкая белая полоса, над которой блеклыми пятнами виднелись редкие звезды, ниже и дальше было темно и уныло.

– Эй, шеф, ты меня слышишь?

– Слышу. Что у тебя?

Подавить зевок, пока Ленчик не начал возмущаться, найти тапочки, пока не простыл, и отойти от окна, пока не протянуло сквозняком.

– Да в том и фишка, что ничего! Не состоял, не привлекался. Ну, в смысле, чистая у него карточка. – Ленчик говорил громко, стараясь перекричать и голоса, и звон, и лязг. Интересно, где это он?

А в доме, напротив, мертвенная тишина.

– То есть совсем ничего?

– Эбсолютли. Ни рака, ни опухоли мозгов, ни СПИДа, ни прочих болячек, от которых тянет свести счеты с жизнью. Пациент, выражаясь словами доброго дядюшки-доктора, был до отвращения здоров.

Нет оснований не верить Ленчику, нет оснований не верить врачу, и теория с самоубийством отпадает. Или отодвигается на второй план.

– Эй, шеф, – рявкнул Ленчик в трубку. – Ты по второму пункту писать будешь? По поводу этой Нелли? Так вот…

Хвост фразы потонул в истошном визге бензопилы, грохоте и мате, которым то ли Ленчика покрыли, то ли он кого-то.

– Извини, Палыч, тут беспредел натуральный… дорогу ремонтируют, мать их… короче, пиши адресок…

Где-то внизу громко хлопнула дверь, заставив вздрогнуть от неожиданности, и предутреннюю тишину нарушили шаги.

– Короче, я узнавал. Подходит по всем параметрам, а наводочку знаешь кто дал? Аким!

– Леня, я тебе потом перезвоню, жди пару минут.

– Чего? – Он не расслышал, а я повторять не стал, отключился, потому как шаги, поначалу смелые и даже наглые, с шарканьем подошвы по паркету и стуком каблуков, вдруг стали осторожными, различимыми лишь по скрипу досок, прогибавшихся под весом идущего, а потом и вовсе стихли.

Оставалось порадоваться, что тапочек я все же не нашел, а паркет в комнате не скрипит. На цыпочках подобравшись к порогу, я резко распахнул дверь.

– Яков Павлович? – на пороге стояла Лизхен. – Вы уже не спите, да? А я вот… поговорить с вами хотела. Можно?

В сумраке коридора Лизхен походила на привидение. Длинная ночная рубашка, отделанная кружевом, белая шаль на плечах, распущенные волосы и туфли в руках. Мокрые туфли с комочками грязи.

– Проходите.

– Вы… вы, может быть, оденетесь? – Она протиснулась бочком, поставила туфли у порога и, подойдя к окну, замерла. И место выбрала почти то же, что Ильве, и позу. Сходство насмешило.

– Чему вы улыбаетесь? Нет, не говорите, я понимаю, меня все всегда ругают за излишнюю впечатлительность, за то, что меня так легко смутить. А что я сделаю, если и вправду легко? Если я такая?

– Ничего, наверное.

– Вы меня понимаете? – заломленные ручки и испуганный взгляд. – Мне так страшно… нет, я не того боюсь, кто ходит по дому, вы догадались, что я соврала… все догадались, чего уж там, так глупо, так…

– Глупо.

Я намеренно подошел близко, ближе, чем дозволено правилами приличия, настолько, чтобы ощутить слабый запах сигарет. А Лизхен не отшатнулась, наоборот, вперед подалась, холодные ладошки легли на грудь, шаль соскользнула на пол.

Черт, только этого мне сейчас не хватает.

– Вы умный, вы… вы самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала.

– Куда ты сейчас ходила?

– Я? – Она отпрянула, но недостаточно быстро, чтобы я не успел схватить ее за руку.

– Ты, Лиза. Куда ты сейчас ходила? Или правильнее спросить, откуда ты сейчас вернулась? Туфли мокрые, в грязи, а в коридоре, наверное, следы остались, во всяком случае, должны были остаться.

– Умный, да? – Лизхен попробовала вырваться, но когда не вышло – успокоилась.

– Умный. Сама сказала. Так куда?

– А не твое дело, куда надо, туда и ходила… покурить.

– Или встретиться с тем, кто курит. Кроме меня, в доме Виктор и Михаил, значит, кто-то из них? Виктор вчера уехал…

– Отпусти, я сейчас заору.

– Ори. А потом объясняй, что такая приличная девушка делает в комнате старого занудного типа. Спорю, они решат, что ты пыталась меня соблазнить.

– Идиот, – фыркнула Лизхен. – Ни черта ты не понимаешь… да, выходила. Зачем? А угадал. На свидание. К любовнику!

Я ей не поверил.

– Кстати, не я одна бессонницей страдаю. Может, у Топки поинтересуешься, какого фига она вокруг дома круги наматывает? Собачку выгуливает… ага, как же. Видишь, фиговый ты сыщик, Яков Палыч, спишь, спишь, так все и проспишь.