Читаем без скачивания Улыбка золотого бога - Екатерина Лесина

– Идиот, – фыркнула Лизхен. – Ни черта ты не понимаешь… да, выходила. Зачем? А угадал. На свидание. К любовнику!

Я ей не поверил.

– Кстати, не я одна бессонницей страдаю. Может, у Топки поинтересуешься, какого фига она вокруг дома круги наматывает? Собачку выгуливает… ага, как же. Видишь, фиговый ты сыщик, Яков Палыч, спишь, спишь, так все и проспишь.

– Ты за ней следила. – Руку я отпустил, Лизхен демонстративно потерла запястье и, подобрав с пола шаль, накинула на плечи. – Ты следила за Татьяной, потому что ревнуешь.

– У тебя паранойя, дядя. – Она прижалась всем телом и шепнула в ухо: – Дурак ты, ведь могли же договориться.

От кожи Лизхен слабо пахло дымом и свечами, а на кружевном воротнике блеснула сталью английская булавка. Кое-что прояснилось.

– Кстати, неужели ты поверил, что они все были знакомы с Нелли случайно? Врут… все-все врут… – Лизхен пятилась к порогу, не решаясь повернуться спиной. – Кроме меня. Я ее не знала, не могла знать… но тсс-с, – она приложила палец к губам, – ты скоро сам все поймешь. Ты же умный. Правда, иногда дурак.

А я и вправду понял, не тогда, когда позвонил Ленчику и записал адрес, а тогда, когда съездил по нему.

Нелли умерла. Сентябрь прошлого года, минула первая декада, когда лето, плавно перетекая в осень, щедро разливает золото по пыльной зелени листвы, а тепла с каждым днем все меньше, хотя солнце светит по-прежнему ярко. К вечеру небо расцветает облаками и становится совсем уж холодно, и холод этот, скопившийся за ночь, держится до самого полудня. Чуть позже поседеют инеем бетонные стены, и деревянные домики на детской площадке, и скрипучая карусель с кривыми перилами. А еще позже зарядят дожди, которые смоют, растопят слякотью остатки красок и впустят в уютное нутро подъездов сырость. Запахнет прелыми листьями и запоздалым дымом поздних костров, зажгутся фонари во дворах, и однажды в шарах желтого света засияет серебряной мелочью первый снег.

Но все это потом, ближе к зиме, а сейчас, во второй декаде сентября, сладким запахом костров таяло на языке уходящее лето. Я не романтик и не поэт, я – личность практичная и деловая и даже, если Ленчику верить, местами отвратительно циничен, но это место, которому следовало бы быть мрачным и наводящим тоску, пробуждало в душе какие-то совсем иные порывы.

Стражей вдоль серого забора выстроились тополя, отделяя мир живых от мира мертвых, и там, снаружи, осени больше, а здесь все еще август.

Синие колокольчики беззвучно покачиваются на тонких стебельках. Влажные кудри мокрицы с белыми звездочками цветов жмутся к граниту. Стайка воробьев купается в желтом песке у разрытой могилы.

Я иду дальше. Мне бы вообще не следовало приходить сюда, ведь имелась же копия свидетельства о смерти. Со свидетелями, с соседями Ленчик поговорил, они подтвердили, что Нелли умерла. Чего еще надо?

Нужная могила располагалась почти у самого забора, три памятника вместе, два старых, одинаковых, видно исполненных в одно время, и третий – откровенно новый и стильный, если можно так сказать о надгробной плите. Черный глянцевый прямоугольник с овальным медальоном фотографии. Вглядываюсь в лицо – аккуратный овал, аккуратный носик, аккуратные бровки, аккуратный рот. Улыбка хорошая, а родинка смотрится чуждо, будто чернильное пятно ненароком посадили.

«Светлому и доброму человеку от того, кто не забудет».

Интересная надпись, не самая подходящая для надгробия. А могила-то ухоженная, чистенькая, и оградка подкрашена недавно, и колючий куст роз, начавший увядать, окружен одинаковыми белыми камушками. Хотелось бы знать, кто это такой заботливый.

– А я гляжу, – кладбищенский сторож ответил с ходу, не раздумывая. – Попросили, я и гляжу. А чего, нельзя?

– Можно. Только ведь не даром?

Он крякнул, стянув с плешивой башки кожаную кепку, положил на стол, поверх раскрытого журнала с серыми страницами.

– А тебе что за дело? Ты кто такой будешь? С милиции, что ль? А документ покажь!

– Никто я. Частное лицо. – Пришлось доставать бумажник. Сколько ему дать? Сто рублей? Двести? Дал пятьсот, сторож разом подобрел, сунул купюры в карман жилета – ярко-оранжевый, то ли строительный, то ли спасательный, но цветом совсем не подходящий для работы на кладбище.

– Так это, ясно, что не даром. Только я ж не филоню, как некоторые, я, если деньги возьму, по совести все сделаю, как договорено, ясно? Сказано приглядывать, я и приглядываю. Если по уму, то работы немного. Прополоть там, цветочки, когда сушь, полить, поглядеть, чтоб чисто было. Так ведь и чисто. Порядок.

– И кто платит?

– Так почтой, раз в месяц приходит перевод, и все. Оно-то верно, может, родичи-то в другом городе живут, может, им несподручно сюды мотаться, а я все по совести. И они, выходит, что по совести. И довольные все. Ясно?

Ясно, что от сторожа я вряд ли чего добьюсь, потому как знает он немного. И все же не зря я сюда приехал. Нелли умерла в прошлом году, а Игорь Громов в этом, но фактически – надо будет сверить даты – примерно в тот же промежуток времени. Еще одно любопытное совпадение.

– Разберемся, – повторил я вслух и как-то даже сам поверил.

Спустя несколько часов я был в офисе, где отчаянно зевающий Ленчик делился тем, что удалось узнать о Нелли. Досье было, с одной стороны, скудным, с другой – богатым информацией, Ленчик же – уставшим и раздраженным.

Сухомлинская Нелли Петровна, родилась, училась… села. Интересно получается, статья-то серьезная, и срок ей тоже вкатили серьезный – восемь лет. Отбыла от звонка до звонка. Потом состояла на учете в психдиспансере, в наркодиспансере… лечилась, снова лечилась и опять лечилась. Умерла. Вот и вся биография.

– Мертвый номер, шеф. Даже если б она и живая была, то наркоманка ведь, откуда мозги на такую схему?

И снова Ленчик прав. У Нелли – не хватило бы. А вот у кого другого…

– Думаешь, мотив? – Ленчик мотнул головой, стряхивая сонливость. – Думаешь, кто-то до того ее любил, что прям наизнанку вывернулся, чтоб после ее смерти Громову жизнь испортить? Ну не знаю, как по мне, так слабовато…

– Скорее странновато, она год назад преставилась.

– Выжидал? И да падет в этот день возмездие на голову виновного! Не, Палыч, ты, конечно, извини, но сдается мне, что все это – ерунда, пудрят тебе мозги, а заодно и мне…

Что ж, вполне вероятно, Ленчик высказал мысль здравую и логичную, но проверить версию стоило, тем паче в деле имелся адресок.

Топочка

Если не выходить из комнаты, ничего не случится. Миша сюда не войдет, Миша не станет устраивать скандал в доме. Мише важно, чтобы о нем хорошо думали. Вчера он снова разозлился, из-за Виктора, из-за того, что тот сел рядом с Топочкой за ужином и разговаривал. С ней давно никто не разговаривал просто так, не спрашивал о книгах, которые она читала, не рассказывал о фильмах, не смешил анекдотами. А еще он обещал взять Тяпу, он ее не бросит.

– Он хороший, правда?

Тяпа завертелась и полезла на руки, дохнула в ухо теплотой, а мягкий язычок коснулся щеки.

– Я не плачу.

Плакать – это быть слабой, а для того, что она собирается сделать, нужно быть очень-очень сильной. Резкий стук в дверь заставил вздрогнуть, Мишин голос – замереть.

– Танька, открывай. А ты там заткнись.

Открыть? Придется. Он знает, что она здесь, и не уйдет.

– Ну? И что за хрень ты творишь? – Он вошел в комнату, и Тяпа нырнула под кровать. Жаль, что и Топе нельзя так сделать.

– Хахаля найти вздумала?

– К-кого? – как всегда, в его присутствии язык вдруг стал слабым и неповоротливым.

– К-кого, – передразнил Миша. – Хахаля. Любовничка. Моя сестра – шлюха! Дожил.

– Я не…

– Да ты б ему прям за столом дала бы, только б попросил! Ладно б мужик нормальный был, с положением, с пониманием, с намерениями серьезными, типа Громова твоего, я б тогда ни слова не сказал.

– Витя – хороший, – Топа прикусила язык. Нельзя возражать Мише, он старше, он сильнее.

– Хороший? Что, уже перепихнулась? Или пока в обжималки играете? – Миша сделал шаг и оказался вдруг близко-близко, схватил за руки, сдавил изо всех сил. – Только попробуй мне еще раз глянуть в его сторону… будет как тогда, поняла?

В Мишиных глазах было то, что всегда появлялось, когда он говорил серьезно. Сложно дать этому название, а еще очень-очень страшно смотреть и невозможно не смотреть.

Топа кивнула.

– Короче, дура, на вот, – Миша вытащил из кармана мобильный. – Это тебе на время, смотри у меня, узнаю, что треплешься с кем, шею сверну. Это для дела. Поняла?

Да, поняла. Она все поняла и все решила, теперь у нее будут силы выполнить решение. Так будет лучше для всех.

Яков

Это место меня удивило покоем и какой-то отрешенностью от прочего мира. Была здесь особая уютная красота и свое собственное течение времени. Желтые двухэтажки под скатными крышами с красной черепицей, из которых, окруженные тарелками спутниковой связи, торчали печные трубы. Ухоженный двор со старыми тополями, низкими яблоньками и пушистыми елками, красным квадратом песочницы, упрятанной под самодельным срубом, и качелями на веревке. Даже трава здесь была по-летнему зеленой, и прозрачные, налитые соком антоновки скорее указывали на август, нежели на сентябрь.