Читаем без скачивания Альковные секреты шеф-поваров - Ирвин Уэлш

Скиннер поначалу решил, что его пырнули заточкой: некоторые удары были слишком остры, не похоже, чтобы били кулаком или ботинком. Но когда санитары помогли ему подняться, крови на асфальте не осталось. Подоспевшие полицейские вырвали его из заботливых рук эскулапов, заковали в наручники — и вместо кареты «скорой помощи» он оказался в черном воронке, где его пристегнули к железному брусу под потолком. Прощай, новая рубашка, думал он, щуря запухший глаз. Адреналиновая анестезия выветрилась; в голове ухало, бока горели.

Сидевший рядом абердинский спарринг-партнер протянул ему сигарету.

— Что, жив?— спросил он с сочувствием.

Скиннер благосклонно принял подарок и похвалил тактическую смекалку абердинцев:

— Неплохая атака, молодцы.

— Блин, ну тебя круто отпрессовали!

— Профессиональные издержки. Переживу. Литская закваска — это тебе не жуки-пуки!— Он ухмыльнулся сквозь сладкую боль.

Надеюсь, что в Фезерхоле закваска не хуже — во имя кое-чьего благополучия.

— Классный прикид!— Скиннер указал на куртку абердинца.— «Пол Шарк», новая модель?

— Ну!— расцвел тот.— Недавно в Лондоне купил.

Скиннер попробовал улыбнуться в ответ, но лицо слишком болело. Ничего, подумал он, скоро пройдет. По крайней мере у меня.

Ян Букан не мог понять, почему Брайан так поспешно смылся с конвента. Может, надо было пойти за ним? Вот ведь — удрал не попрощавшись, да еще в компании чокнутого кекса… Что бы это значило? А вдруг Брайан — голубой? Нет, не может быть! Его всегда интересовали девчонки. Например, Люси. Или красотка, что с ним работает — все уши о ней прожужжал. А с другой стороны, бывают всякие случаи… Бывает, с женщинами не получается…

Ян вернулся в гостиницу, но в номер заходить не стал. В конце концов, Брайан взрослый человек, пусть занимается чем хочет. Вернувшись к реке, он постоял на набережной, любуясь отражением лунного света в черных волнах. Рядом шумел недавно открывшийся бар, отделанный хромом и стеклом в согласии с водной темой.

Брайан сейчас, наверное, с этим типом…

В баре гуляли братья-стартрекеры. Ян присоединился к ним и просидел до закрытия. Веселье переместилось в гостиницу. Проснулся он в чужом номере, полностью одетый, рядом с похрапывающим стартрекером, которого он едва знал.

В номере этажом выше солнце осторожно просунуло лучи между занавесками. Брайан попытался приподнять голову, но изломанное тело огрызнулось, как зверь. Он с ужасом вспомнил вчерашний конвент: ему было дурно и тоскливо, а потом еще странный тип начал щипать за задницу. Такого унижения он стерпеть не смог — развернулся и ушел в гостиницу, даже не предупредив Яна… И вот теперь кровать друга пуста, даже не разобрана.

Усатый извращенец попытался пройти с ним в гостиницу, щипался, шептал на ухо чудовищные гадости про секс. Кибби передернулся, вспомнив немыслимое «вжалю тебе в очко, будешь скулить, как щенок».

— ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!— заорал он типу в лицо. И со слезами на глазах убежал наверх, оставив преследователя посреди оживленного фойе на всеобщее обозрение.

Вернувшись в номер в раздерганном состоянии, Кибби залез в кровать и сжался в комок под одеялом. Но вместо освежающего забытья пришла тупая бессонница: он лежал и моргал, словно только что пережил дорожную аварию. Рот и носоглотка пересохли, на зубах хрустел песок. Сердце прыгало зайчиком, норовя вскочить в самое горло. Он потянулся к стоявшему на тумбочке графину — там было пусто. Мысль о том, что надо встать и напиться, показалась чудовищной. Перетерплю, подумал он. Однако во рту делалось все суше. Начался мучительный кашель. Пришлось подниматься, ковылять к мини-бару, искать минеральную воду, хотя ноги и спина болели невыносимо, а в голове полыхал костер.

Губы распухли и онемели: пытаясь напиться, он пролил воду и вымочил пижаму на груди.

Занялся бледный рассвет, постепенно разгоревшийся в ослепительное утро. Кибби так и не уснул — только стонал, втирая в глаза фантомную пыль бессонницы, да ворочался в пропотевшей постели, словно выброшенный на берег дельфин.

Когда в дверь постучали, он с трудом встал, чувствуя, как невидимые барабанщики выбивают дробь на спине, ногах и руках. На пороге стоял Ян. Увидев Кибби, он вытаращил глаза и скривился от ужаса.

В участке Скиннеру не стали предъявлять обвинений. Видя его плачевное состояние, дежурный сержант занес пострадавшего в список случайных жертв, отругал арестовавших его полицейских и вызвал «скорую помощь». В больнице Скиннера продержали до утра. Среди побитых вертелся репортер из «Вечерних новостей». Скиннер согласился дать ему интервью. Репортер — молоденький парнишка с ранней плешью и поклеванным оспой лицом — вызывал жалость своей нервной повадкой. Прежде чем включить магнитофон, он попросил разрешения, словно собирался закурить.

Скиннер с надрывом поведал, что мирно шел домой после матча, как вдруг налетели озверевшие фанаты и принялись его избивать. Ему повезло: на стадионных камерах наблюдения оказался запечатлен лишь конец драки, когда его, уже упавшего, топтала дюжина абердинцев. Скиннер не скупился на детали, а репортер внимательно кивал.

На ночь ему дали обезболивающего, абсолютно без толку — ребра и голова горели от побоев. Даже до туалета было не дойти. В конце концов Скиннер провалился в глубокий сон. Проснувшись, он зайчиком вскочил с койки, прошлепал к унитазу и бодро помочился, разглядывая себя в зеркало.

Ни одной царапинки!

Вспомнив постыдное поражение во вчерашней драке, он принял боксерскую стойку и провел короткий бой с тенью, затем оделся и выписался из больницы, ощущая некоторую неловкость из-за отсутствия синяков. Сестра удивленно поглядела в журнал приема, потом на его свежее лицо — и пошла расспрашивать коллегу, которая дежурила накануне.

— Вас должен осмотреть доктор, не уходите,— сказала она, вернувшись.

Пока сестры искали доктора, Скиннер потихоньку улизнул.

Войдя в квартиру, он с порога услышал телефон. Звонивший повесил трубку после третьего сигнала, не дождавшись автоответчика. Скиннер набрал 1471, надеясь, что это была Кей, узнавшая из новостей о субботнем побоище. Увы, трубка продиктовала номер матери. Должно быть, старушка прочитала о нем в «Почтовом листке». Скиннер хотел было ей позвонить, но гордость взяла свое. Сама перезвонит, если и правда волнуется.

— Поддай газу, тихоход!— Кен Рэдден оглянулся на отставшего от группы Брайана Кибби.— Надо успеть к перевалу до темноты…— Он ухмыльнулся и добавил значительно: — Ты в ответе перед командой!

Кибби отчаянно пыхтел и задыхался: Кен еще ни разу не применял к нему эту фразу-плетку, при помощи которой «Заводные походники» подгоняли отстающих. Но еще хуже было переходящее и жутко обидное клеймо «тихоход», удел самого слабого участника.

Даже Джеральд — толстый Джеральд!— шагал вместе со всеми и дышал не в пример легче. Брайан Кибби со стыдом вспомнил фальшиво-дружеские подначки, которыми он любил шпынять беднягу Джеральда, особенно когда рядом была Люси. «Давай, Джед! Молодец! Потерпи, еще немножко!»

Люси… В автобусе они почти не общались, только обменялись плитками шоколада. У нее был черный «Бернвиль», а у Брайана — «Йорки». Теперь она шла в хвосте группы и поминутно оглядывалась, не решаясь остановиться и подождать. Брайан с отчаянием смотрел, как ее оранжевый рюкзак уплывает все дальше. Рядом с Люси уже пристроился смуглый парнишка по имени Ангус Хетэрхил, с которым Кибби никогда не разговаривал. Хетэрхил отличался роскошной гривой свисающих на лицо черных волос, сквозь которую глянцево поблескивали жесткие глаза.

Сердце Кибби налилось свинцом и, казалось, опустилось на пару дюймов в грудной полости. Все шло наперекосяк. Понять это было невозможно. Каждое утро он просыпался в ужасном состоянии. Да и сейчас — откуда такая слабость?

Ян почему-то не звонил — с того утра, как вошел в номер и увидел проклятые синяки… В тот день по дороге домой Кибби перебрал все возможные объяснения: от аллергии до весьма маловероятного приступа лунатизма, окончившегося падением с лестницы. Ян слушал с недоверием — похоже, он считал, что друга просто-напросто избили. Джойс склонялась к той же мысли, умоляла сына сказать правду, даже в поход его не хотела отпускать.

Кибби следил за уменьшающимся оранжевым пятнышком, рядом с которым как мельница крутились жестикулирующие руки Хетэрхила,— и думал о лице Люси, о ее тонких чертах, оттененных хрупкой золоченой оправой очков, которые она иногда надевала вместо контактных линз.

Он часто представлял, что они с Люси живут вместе, как муж и жена. В этих розовых постановках картины мирного быта играли почти такую же роль, как и сопровождаемые яростной мастурбацией постельные сцены, к тому же первые в отличие от последних практически не вызывали угрызений совести. Самым любимым был солнечный ракурс с чеканным профилем Люси, сидящей рядом с ним в старенькой отцовской машине, и с туманными силуэтами матери и сестры на заднем сиденье.