Вздохнув, она тут же заставила себя взбодриться. Проехав мимо, весело помахала брату рукой, но он головы навстречу ее жизнерадостному жесту так и не поднял.
« Ничего–ничего! Пусть закаляется, не маленький уже!», — успокоила она себя быстро, — « Пусть съездит, отдаст маме семейный долг. Отец вон пять лет его отдавал, и ничего! Не умер же! Хотя чего это я, прости меня, господи…», — вздрогнула она испуганно, — «Умер, конечно же, умер… Ничего себе, какая мысль–оговорочка неприятная…» И тем не менее – целых пять долгих лет они с Никиткой заботы об этом не знали. Не ценили отцовский подвиг–то. Хотя неужели и в самом деле так много лет прошло после той жуткой аварии? Ужас… А кажется, будто вчера все это случилось…
Тот страшный день Ольга могла воспроизвести в памяти поминутно почти. Мама с утра суетилась по кухне, кормила их всех горячим завтраком – все было как обычно, в общем. Странно, но в этом обязательном утреннем завтраке она усматривала особую свою священную материнскую обязанность – вставала раньше всех, старалась–готовила… Впрочем, обязанность эта так же свято распространялась и на обед, и на ужин. И глаза у нее в то утро были заплаканными - тоже, впрочем, обычно–привычное дело. А чем еще заниматься не обремененной особыми проблемами домохозяйке, скажите? При наличии взрослых уже детей? Только и остается - готовка, уборка, никчемно–пустое кружение по городу на машине да слезно–нервные срывы от вечных ссор с мужем…
К материнским слезам Ольга выработала стойкий иммунитет с самого раннего своего детства. И начинались эти слезные истории всегда одинаково – сначала мама нервно ходила по залу, размахивая полами–крыльями шелкового халата, потом, дробно стуча каблуками домашних туфель, поднималась в мезонин к отцу, и оттуда доносился еще какое–то время ее звонко–истерический голос… Потом спускалась вниз, уже с готовыми слезами на глазах, хватала за руку ее, маленькую Ольгу, и бежала прочь из дома, догоняемая в спину сердитым голосом отца:
— Оставь ребенка в покое, ради бога! Ну что, что ты от меня хочешь? Постой, нельзя тебе за руль в таком состоянии…
— А что, что мне здесь можно? – оборачивалась к нему мать уже от дверей, больно дергая Ольгу за руку. – Кому можно, те не особо сюда торопятся! Не нужен ты ей, понимаешь? Не нужен! Не нужен! Если б нужен был, она б свое право отстояла… Если б нужен был, она бы убила меня, а тебя не отдала! А она не захотела, сама не захотела!
Неужели ты этого до сих пор не понял?
Отец ей на это ничего и никогда не отвечал. Просто разворачивался и молча уходил в свою библиотеку. Мама всхлипывала в его удаляющуюся спину громко–истерически и выскакивала из дома, хлопнув дверью, а потом кружила и кружила по одним и тем же улицам на белом «Москвиче», и она, маленькая Оленька, сидела на заднем сиденье, как тихая перепуганная мышка. Очень ей было жалко маму. Отчего она плачет, она не понимала, конечно. И кому отец «не нужен» был, мама тоже ей не рассказывала. Но все равно было жалко. Так кружили они порой до самой темноты, и становилось совсем уже холодно, и нельзя было маме сказать, что она замерзла. Потому что как, как ей скажешь? Она же так плачет… Остановится где–нибудь в темном переулке, уронит голову на руль и трясется вся плечами… Или того хуже - вцепится зубами в кулак и плачет тихо так и отрывисто, пищит будто. Ольга пробовала и сама потом с кулаком в зубах плакать – и правда писк получается. Так, она помнит, потом и засыпала в машине под мамин этот плач. А просыпалась уже утром, в своей постели, и снова солнце светило в окно, и мама звала завтракать – все как обычно…
А когда Никитка родился, все как–то в лучшую сторону уже образовалось, Ольга это сразу детскими своим чутьем поняла. И мама повеселела, и отец все чаще стал выходить из своего библиотечного добровольного затворничества, и гости стали в доме собираться… В основном это были отцовские знакомые, конечно. Умные всякие дядьки–тетьки университетские. А мама так суетилась, так старалась пирогов напечь к их приходу! И улыбалась всем, и в глаза искательно заглядывала, словно ответной дружбы прося …Но гости лишь честно–старательно заедали маминой стряпней умные свои разговоры да улыбались ей в ответ ласково–снисходительно. А дружить особо с мамой никто не дружил. Потом гости уходили, отец поднимался в свой мезонин–библиотеку, а мама оставалась одна с горой немытой посуды да с грустным лицом к ней впридачу…
И в тот памятный злополучный день все было как обычно. Так же началось утро с доносящихся с кухни вкусных съестных запахов, так же проскрипела лестница под шагами отца, ставшими такими тяжелыми к возрасту. И так же после завтрака они все разбежались по своим делам : Никитка в школу, Ольга в свой политехнический, отец – в университет, лекции классически–литературные студентам читать. И вернулись домой только вечером, к ужину. Поначалу никто и не удивился, что мамы дома нет. Мало ли. Застряла, может, в пробке какой. Она любила в последнее время обкатывать новую свою «девятку», тряслась над ней, как над ребенком… Вот и дотряслась. Вместо того, чтоб себя спасти, в первую очередь о машине подумала. Не захотела внешний ее лаково–красный вид портить, съехала на обочину, давая дорогу мчащейся ей навстречу бесшабашной фуре. Ну, прошлась бы та фура слегка по лаково–красному «девяточному» боку, подумаешь… А так - настоящая беда бедой из всего этого вытекла. Каким–то образом перевернулась машина очень уж неудачно, переломав мамины позвонки аж в двух местах. Так и не дождались они ее в тот вечер домой. Потом, ночью уже, искать везде стали. По моргам да по больницам, как в таких случаях и полагается. К утру только и нашли. В больнице, в реанимации…
Врачи с той маминой травмой ничего уже не смогли сделать, руками только развели. И домой вскоре выписали - живи, женщина, как хочешь. Руками еще сможешь двигать, а ногами – уж извини. Слава богу, семья у тебя есть. Помогут, мол… Поначалу они все, конечно, и впрямь семейной заботой да любовью ее окружили, просиживали вокруг кровати целыми вечерами. А потом как–то перестроились они с Никиткой на другой лад, завертела их жизнь по своим жестоким правилам. Она сама вскоре замуж вышла да к мужу переехала, взяв с собой в приданое отремонтированную мамину «девятку», и Никитка тоже из дому ушел, снял себе квартиру на другом конце города… Якобы по той причине, что с девушкой какой–то гражданским браком пожить захотел, а на самом деле слинял просто. Ольга уж потом догадалась… А отец ничего. Отец в этой ситуации самым стойким оказался. Все пять лет честно за мамой ухаживал, несмотря на солидный свой заслуженный возраст. И готовил, и стирал, и убирал… Трудно ему дались эти последние пять лет, что и говорить. Тот трудностей таких не понимает, кто в одном доме с инвалидом неходячим не жил. А кто жил – тот знает, каково это. Но отец даже и не пожаловался ни разу, только в библиотеке своей и спасался в редкие свободные часы. Из университета ему пришлось уйти, конечно. Можно было бы и седелку нанять, но времена наступили как раз такие, что зарплаты его профессорской едва хватало, чтоб концы с концами свести, какая уж там сиделка… Да, трудно ему пришлось. В его–то возрасте. Конечно, им с Никиткой вроде как и помочь бы ему полагалось, да как поможешь? Никитка еще студент и заработков у него никаких, а с нее муж за каждую копейку отчета требует. Я, говорит, родителям не даю, и ты не вздумай. Сволочь, конечно, но куда теперь от этой сволочи денешься? Да отец бы и не принял никакой такой помощи… Все сам делал, ходил себе по дому тихонько – старик стариком. Да и мама как–то уж слишком быстро серо–пыльный старушечий образ на себя напялила, из сорокалетней цветущей женщины превратилась в бледную тень в инвалидной коляске…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
