плохого. Я работаю с господином Игнатьевым уже третий год и могу сказать о нем только хорошее.
По тону парня было ясно, что в этом направлении двигаться бесполезно.
– Понятно-понятно. А что вы можете сказать о смерти Грабова?
– Минамото-сан, вы ведь знаете уже, что у господина Игнатьева с капитаном Грабовым были конфликты. Причины этих конфликтов вам также известны. Зачем мне их повторять?
– Если вы ничего нового мне про специфику этих конфликтов не скажете, то повторять для меня то, что я уже знаю от капитана Осимы и от инспектора Игнатьева, не нужно. Расскажите лучше тогда, что ночью произошло в ресторане.
– Вы же знаете.
– Меня интересует ваше видение ситуации.
– Я ничего конкретного сказать не могу. Была такая суматоха… Она всегда бывает на таких сборищах.
– То есть вы ничего не заметили?
– Ничего, что выбивалось бы из обычного хода таких, с позволения сказать, торжественных мероприятий.
– Где вы сидели? Рядом с Игнатьевым?
– Ночью за столом? Я вчера не работал, поскольку большинство гостей были русские. Да и ситуация была такая, что мой перевод не требовался. Поэтому меня посадили не с Игнатьевым, а напротив Мацумото, через стол, то есть фактически напротив всех троих – Игнатьева, Грабова и Мацумото.
– Значит, вы их постоянно перед собой видели?
– Когда они сидели – да. Но к одиннадцати все уже вставали, ходили, пересаживались…
– Хорошо. Блюда с фугу, в одном из которых был яд, подали после двенадцати. Когда к нему приступили, все трое опять сидели напротив вас на своих местах, да?
– Да. Потому что звучал очередной тост.
– Как по-вашему, могли яд подсыпать непосредственно за столом?
– Вы хотите спросить, мог ли господин Игнатьев подсыпать яд в фугу Грабову прямо перед его носом? Вы что, шутите?
– Почему шучу? Сами же говорите, была суматоха, шум, гам…
– В момент подачи фугу суматохи не было. Момент был достаточно торжественный, потому что хозяин ресторана любит, чтобы таким дорогим блюдам уделялось особое внимание. Чтобы гости могли спокойно, с чувством удивиться и восхититься его щедростью и оригинальностью. Не знаю, как морякам, но Грабову и Мацумото хорошо известно, что такое фугу и сколько эта рыба стоит. Поэтому ее поедание должно было происходить в спокойной обстановке.
– И все-таки?
– Что «все-таки»?
– Все-таки мог ли Игнатьев подсыпать яд непосредственно за столом?
– Во-первых, Игнатьев яд не подсыпал ни за столом, ни вне его. Я вам это заявляю с полной ответственностью и готов повторить это на суде или где еще. Во-вторых, ни у кого из присутствовавших не было возможности подсыпать яд за столом. Времени между подачей фугу на стол и смертью Грабова прошло от силы три-четыре минуты.
– Вы что пили вчера, Нарита-сан?
– Вчера?
– В ресторане на банкете.
– Видите ли, если вас интересует алкоголь, то я вообще не пью. А если вас интересует, что я действительно пил ночью, то это был холодный ячменный чай со льдом.
– Вы это серьезно?
– Насчет чего?
– Насчет того, что вы не пьете.
– Вполне. Так что списать мою невнимательность на опьянение вам не удастся.
– Хорошо. Если это было не за столом, то когда, по-вашему?
– Яд могли подсыпать только в кухне.
– Вы в кухню заходили?
– Заходил.
– Когда? И сколько раз?
– Один раз. Где-то около одиннадцати.
– Зачем?
– Я должен был взять у одной из официанток черный хлеб.
– Что? Какой хлеб?
– Видите ли, накануне к русской официантке Марине приехал ее возлюбленный с Сахалина. Она ему всегда заказывает черный хлеб. Вот я и зашел его забрать. Взял, вышел и пошел на улицу положить пакет в машину. Потом вернулся в ресторан. Вот и все.
– А зачем вам черный хлеб? Вы что, его любите?
– Да нет, не очень.
– А зачем вы через Марину его заказываете?
– Я это делаю для господина Игнатьева.
– А вам не кажется, что Игнатьеву самому было бы удобнее заказывать? Он русский, Марина тоже русская.
– Видите ли, господину Игнатьеву неудобно просить об этой услуге своих сограждан.
– Почему неудобно? Что в этом такого?
– Господин Игнатьев – человек скромный.
– Ну не настолько же, чтобы робеть попросить ржаного хлеба!
Тут я вдруг вспомнил утренние слова Осимы об этой Марине и второй официантке – Ольге, кажется. Он же мне сказал, что Грабов пристроил к Осаке в заведение дочек каких-то двух своих сахалинских дружков. Но не успел я раскрыть рот, как вдруг подал голос поднимающийся во все свои 172 сантиметра из витаминной ванны Ганин.
– Вы, Нарита-сан, говорите прямо: неудобно вашему Игнатьеву просить именно эту Марину, да? Ведь не только через нее Игнатьев хлеб получает?
– Не только через нее.
– А просить Марину ему неудобно, потому что она, видимо, из клана Грабова, да? – заключил проницательный Ганин.
– В общем, да… – замялся Нарита. – Но…
– Что «но»? – полюбопытствовал я, порадовавшись нашему с Ганиным удачному банному заходу.
Хорошо, что у Осимы ванна дома и здесь он вряд ли появится.
– Госпожа Марина действительно связана с Грабовым, но…
– Да договаривайте вы, в конце концов!
– Дело не только в этом.
– В чем «в этом»?
– В том, что она дочь друга Грабова.
– А в чем еще?
Здесь опять вмешался умный Ганин, который уселся на пол под прохладный душ и теперь отходил после минерально-витаминного кипятка.
– У них что, роман?
– У кого? – скроил невинную мину Нарита.
– У Игнатьева с Мариной.
– Нет, никакого романа нет.
– Тогда в чем же дело?
– Дело в том, что в последнее время господин Игнатьев стремится избегать контактов с Мариной без свидетелей.
– Почему?
Терпеть не могу эту тягомотину. Начал говорить, так говори до конца! Ведь тебя никто за язык не тянул!.. Хотя, что это я? Тянул, конечно. Мы с Ганиным и тянули.
– Видите ли, господину Игнатьеву кажется, что Марина в него влюблена.
– Что значит «кажется»?
– У него создалось такое впечатление.
– На основе чего создалось?
– Господин Игнатьев – очень приятный человек: образованный, воспитанный, интеллигентный. Здесь, в Немуро, в год бывает по многу тысяч русских, и в ресторане у Осаки их сотни, а то и тысячи в месяц. Но это рыбаки – люди, мягко говоря, специфические. Так что к госпоже Марине отношение у них, как бы это сказать… однозначное, что ли, прямолинейное. Чисто мужское, я хочу сказать. А господин Игнатьев – совсем другой человек. Поэтому он ей очень нравится.
– Ей сколько лет?
– Двадцать три.
– А ему за пятьдесят, причем хорошо за пятьдесят.
– А как может быть плохо за пятьдесят? – удивленно спросил Нарита.
– Плохо может быть за сколько угодно. Я сейчас не об этом.
– Да и я не об этом. Господин Игнатьев, конечно, здесь один – три месяца целых один! – так что в его положении связь с
