тигров объектива у подъезда не было. Я вошел в холл и наткнулся на Ганина, спускавшегося в подвал.
– Ты в бар?
– Нет, в баньку.
– А чего днем?
– Не знаю. Делать нечего.
– А чего рыбу не ловишь?
– Да какая тут с вами рыба…
– А-а-а… Мне, что ли, тоже пойти попариться с тобой?..
– Давай-давай, присоединяйся! А то на тебе лица нет!
Я подумал, что полчасика водных процедур в сауне и ванне с огненной водой мне не помешают, тем более что беседы с Ганиным мне уже много раз помогали не только по образовательной, но и по профессиональной части. Я поднялся к себе за сменой белья и полотенцами и через несколько минут присоединился к Ганину.
Сначала мы натерли друг друга минеральной солью и стали ждать ее чудотворного эффекта. Дело в том, что после такого соляного массажа, пятнадцати-двадцати минут сидения в стоградусной жаре и потения в «подсоленном» состоянии кожа становится бархатной, шелковистой. Воздействие этой соли действительно волшебное, гладить себя после нее весьма приятно. По крайней мере, она на время позволяет забыть о Дарвине и переносит тебя в разряд эфемерных, лишенных мерзкой плоти существ.
Затем мы с Ганиным, благо посетителей, кроме нас, не было, не спеша перелезали из ванны в ванну и наслаждались разницей температур, составом минералов и витаминов и букетами лекарственных трав, которые позволяли отличить одну ванну от другой.
– Как твое грабовское дело-то? Идет? – поинтересовался раскрасневшийся и как-то даже немного опухший от жары Ганин.
– Идет потихоньку.
– С Игнатьевым говорил?
– Говорил.
– И что он?
– Он объяснил механику с крабами. Там сумасшедшие деньги получаются.
– А ты не знал? У нас сейчас про это все газеты, весь Интернет пишет. Суммы запредельные.
– Вот и я говорю.
– С Грабовым они, как я понимаю, на ножах были, да?
– Да. Но он говорит, что в последнее время он для Грабова был совсем не опасен. Грабов работал уже на другом уровне, на котором простой инспектор ему абсолютно безразличен.
– А ты полагаешь, что Игнатьев при помощи цианистого калия вернул его на тот уровень, на котором по всем законам добра и справедливости Грабов должен был давно находиться?
– Вернул не вернул, да только не похож Игнатьев на Расколова.
– На Раскольникова.
– Да, верно, на Раскольникова.
– А кто из нас на него похож?
– Хочешь сказать, ты бы на его месте отравил этого Грабова, если бы он тебя достал так же, как его, а?
– Знаешь, Такуя, я не люблю этого предположения – «на его месте». Эта избитая виртуальность абсолютно спекулятивна. Я никогда не был и не буду на его месте, ты никогда не будешь на моем месте, и так далее и тому подобное. У нас у каждого свое место. Я – это я, ты – это ты, Игнатьев – это Игнатьев.
– Понимаешь, кроме инспектора, его убийство никому не было выгодно. От его смерти все только всё потеряли. Понимаешь?
– Понимаю… Да, кстати, насчет «потеряли»! Я же тебе все никак не расскажу, что я сегодня под волнорезом нашел! Сижу я, значит, со спиннингом…
Но рассказать о том, что же он все-таки нашел под волнорезом, Ганину не суждено было и в этот раз. Скрипнула дверь, и в баню вошел высокий молодой японец, держащий ниже пояса маленькое полотенце, заменяющее нам в таких заведениях одновременно трусы и мочалку. Он покосился на нас, тихо извинился за беспокойство, уселся на пластиковую скамеечку перед большим зеркалом, набрал в тазик горячей воды, намочил в нем свое полотенце и стал не спеша намыливать его куском розового мыла.
Мы с Ганиным замолкли, решая, как себя вести дальше. В принципе, разговаривали мы по-русски и прерывать разговор смысла не имело. Но и у меня, и у Ганина есть богатый опыт негаданных встреч с русскоговорящими или, по крайней мере, по-русски понимающими японцами в самых неподходящих местах. Надо было проверить этого зашедшего помыться в неурочный час японца. Я подмигнул Ганину, плескавшемуся в соседней ванне, и сказал:
– Ты обратил внимание, Ганин, как много среди молодых японцев стало высоких ребят?
Парень продолжал мылить свое полотенце, но мне показалось, что по его голой жилистой спине пробежало волнение. Он как-то весь собрался, напрягся, но мыло из рук не выпустил.
– Да, обратил. Я помню, как десять лет назад в Саппоро приехал. В метро еду – так мне все в пупок дышат. А во мне, ты знаешь, только метр семьдесят два. А сейчас уже нет такого чувства. Ты прав, среди молодых высоких много. Мяса стали больше есть японцы, молока пить стали больше – вот и расти начали.
– Как думаешь, в этом молодом человеке сто восемьдесят есть?
– Я думаю, в нем метр восемьдесят пять, не меньше.
– Да ну! От силы сто восемьдесят два…
И тут произошло то, для чего, собственно, весь этот спектакль и разыгрывался. Парень обернулся, улыбнулся мне и сказал на неплохом русском:
– Ваш друг прав. Мой рост – сто восемьдесят шесть сантиметров.
Фонетика ничего, но, как и многие японцы, учившиеся русскому только у японцев, он неправильно произносит мягкий звук «с». Да и с мягким «д» проблемы. В его исполнении «восемьдесят» звучит как «вощемдзещачи». Типичная для нас ошибка, меня от нее только Ганин смог отучить (мордой об стол в течение двух лет), и сейчас ничего, уже ничего типа «спащибо» или «универщитет» от меня не услышишь.
Теперь, пока Ганин крутит своими серыми глазищами, мне остается только расставить точки над «ё».
– А вы, стало быть, господин Нарита.
Парень вернулся к своему занятию и, продолжая тереть розовым мылом белое полотенце, произнес:
– Да. Моя фамилия – Нарита, имя – Дзюнъити.
– Вот мы с вами и встретились. Правда, в таком неожиданном месте, но ничего. Меня зовут…
– Я знаю, кто вы, – оборвал он меня на полуслове. – И я знаю, чем вы здесь занимаетесь.
– А раз знаете, тогда давайте совместим приятное с полезным.
– Это как?
– А это – как ты там, Ганин, любишь говорить?
– Заодно и помоемся, – брякнул разомлевший от издающей пронзительный запах мяты зеленовато-коричневатой воды Ганин.
– Вот-вот, заодно и помоемся!
Нарита напрягся еще сильнее и замер, но психологический ступор со стороны опрашиваемого в мои планы никогда не входит.
– Вы намыливайте полотенце, Нарита-сан, намыливайте!
– Да-да, конечно, конечно…
Парень опять принялся за свое занятие. Я выбрался из массажной ванны, из которой начал свою атаку, и сел на ее бортик поближе к Нарите. Тот наконец-то закончил мылить полотенце и стал не спеша тереть свои не очень вразумительные чресла.
– Итак, вы переводчик при Игнатьеве, да?
– Да.
– Что вы можете о нем сказать?
– О ком? Об Игнатьеве?
– Да, об Игнатьеве.
– Ничего
