Ванда стала стройной высокой девушкой, ее красота превзошла все ожидания близких. Она только что выдержала в Бергене экзамены, что позволяло ей получить место преподавательницы в колледже, но предпочла остаться с матерью в Нороэ и заменить господина Маляриуса на время его отсутствия. Приобретя серьезные знания, Ванда не утратила своей обычной простоты, сдержанности и мягкости, придававших ей какое-то особое очарование. Необычное впечатление производила эта красивая девушка в живописном норвежском наряде, когда она спокойно и неторопливо рассуждала на серьезные темы или с незаурядным мастерством играла на рояле сонату Бетховена! Но самым притягательным в ней казалось врожденное изящество и отсутствие всякой жеманности. Она не старалась привлечь к себе внимание и задумывалась о своих достоинствах не больше, чем о деревенских башмаках, которые были у нее на ногах. Красота Ванды пленяла подобно красоте дикого цветка, перенесенного с берега фьорда и выращенного старым учителем в маленьком саду позади школы.
Вечером в гостиной у доктора в тесном дружеском кругу собралась вся приемная семья Эрика. Бредежор и доктор доигрывали с профессором Гохштедтом последнюю партию в вист. И тогда неожиданно обнаружили, что и господин Маляриус весьма искушен в этой «благородной игре». Его внезапно открывшийся талант обещал скрасить часы досуга на борту «Аляски». Но, к несчастью, выяснилось, что достойный учитель подвержен морской болезни и, попадая на корабль, вынужден почти все время лежать в каюте. Только привязанность к Эрику в сочетании с давно лелеемой мечтой пополнить ботанические каталоги некоторыми до сих пор неизвестными видами растений могла побудить его к морскому путешествию.
После виста решили послушать музыку. Кайса с обычным для нее надменным видом соблаговолила сыграть модный вальс. Ванда с глубоким чувством исполнила старинную скандинавскую песню. Затем, когда подали чай, все собравшиеся распили большую чашу пунша за успех экспедиции. Эрик заметил, что Кайса даже не притронулась к бокалу.
— А разве фрекен не пожелает нам счастливого пути? — спросил он ее вполголоса.
— К чему желать то, во что не веришь,— ответила она.
Назавтра ранним утром все отплывающие собрались на борту, за исключением одного только Тюдора Броуна (после того заказного письма он больше не подавал никаких признаков жизни). В десять часов корабль отчаливал. За несколько минут до отплытия капитан Марсилас приказал выбрать якорь и ударить в гонг, чтобы провожающие сошли на берег.
— До свидания, Эрик! — воскликнула Ванда, нежно целуя его.
— Добрый путь, сыночек! — прошептала Катрина, прижимая к сердцу молодого лейтенанта.
— А вы, Кайса, неужели вы так ничего и не скажете мне на прощание? — спросил Эрик.
— Я пожелаю вам не отморозить нос и узнать, что вы переодетый принц,— ответила она насмешливо.
— А если в самом деле так окажется, заслужу я тогда ваше расположение? — сказал он, пытаясь скрыть под напускной веселостью боль, причиненную ее жестокой шуткой.
— Неужели вы в этом сомневаетесь?— ответила Кайса, повернувшись к своему дяде и давая понять, что прощание окончено.
Наступила последняя минута. Удары гонга становились все более настойчивыми. Провожающие устремились к трапу, чтобы спуститься в приготовленные лодки. В общей суматохе почти никто не обратил внимания на запоздавшего пассажира, поднявшегося на палубу с чемоданом в руке. Тюдор Броун представился капитану и потребовал свою каюту, куда его тотчас же проводили.
Еще через минуту, после двух-трех пронзительных протяжных гудков, заработал винт парохода, за кормой забурлила белая пена, и «Аляска», величественно рассекая зеленые воды Балтики, покинула Стокгольм. А собравшиеся на берегу провожали ее громкими криками, размахивая платками и шляпами. Эрик Герсебом отдавал распоряжения с командного мостика. Бредежор и доктор, облокотясь на перила левого борта, посылали приветствия Кайсе и Ванде, стоявшим на молу. Маляриус, уже почувствовав мучительное недомогание, поспешил к себе в каюту.
Целиком поглощенные мыслями о предстоящей разлуке, ни пассажиры, ни провожающие не заметили появления Тюдора Броуна. Поэтому доктору не удалось скрыть своего удивления, когда, обернувшись, он вдруг увидел старого знакомого, поднимающимся на верхнюю палубу. Тот шел навстречу, засунув руки в карманы, в том же самом нелепом костюме, с тем же самым цилиндром, словно накрепко приклеенным к голове.
— Хорошая погода,— буркнул Тюдор Броун вместо приветствия.
Доктор немного помолчал, надеясь, что этот странный тип попытается хотя бы извиниться и объяснить свое поведение. Но, убедившись, что его ожидания напрасны, Швариенкрона перешел в наступление.
— Так что ж, сударь, выходит, что Патрик О'Доноган вовсе не умер, как вы утверждали! — воскликнул он со свойственной ему горячностью.
— В том следует еще убедиться,— ответил иностранец с непоколебимым спокойствием.— Я потому и присоединился к экспедиции, чтобы все выяснить самому,— Он повернулся спиной и, считая, по-видимому, подобное объяснение вполне достаточным, принялся шагать взад и вперед по палубе, насвистывая свой излюбленный мотив.
Эрик и Бредежор с неослабным интересом следили за этой сценой. Впервые увидев Тюдора Броуна, оба разглядывали его очень внимательно, гораздо внимательнее, чем доктор. Они заметили, что новый пассажир, намеренно подчеркивая свое равнодушие, временами украдкой окидывал их взглядом, словно желая проверить, какое он произвел впечатление. Не сговариваясь между собой, Эрик и Бредежор притворились, будто не обращают на него никакого внимания. Но вскоре, встретившись в салоне, куда выходили двери кают, молодой офицер и адвокат стали держать совет.
Для чего Тюдору Броуну понадобилось объявить о смерти Патрика О'Доногана? И какую цель преследовал он теперь, отправляясь в плавание на «Аляске»? Они видели перед собой человека, который сначала по собственному почину пришел сообщить о гибели Патрика О'Доногана, а после того, как его показания были опровергнуты самым непредвиденным образом, навязался в участники спасательной экспедиции! Отсюда друзья сделали заключение, что Тюдор Броун преследовал какие-то личные интересы, и самый факт его визита к доктору Швариенкроне указывал на зависимость этих интересов от поисков, предпринятых доктором.
В конце концов все трое пришли к мысли, что в их расследовании Тюдор Броун мог бы сыграть не меньшую роль, чем Патрик О'Доноган. Как знать, не владеет ли он уже сейчас ключом к загадке, тем самым ключом, который они разыскивали так долго и тщетно? Но в таком случае как отнестись к его присутствию на корабле — радоваться или опасаться? Бредежор склонялся к последнему: и поведение, и облик рыжего субъекта внушали ему подозрения. Доктор, напротив, допускал искренность поступков Тюдора Броуна, который, при всей своей эксцентричности, мог иметь честные намерения.
