Читаем без скачивания Без шума и пыли - Леонид Влодавец

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты в прошлый раз именно в них шкандыбал. Стало быть, про галстук, рубашку и прочее можно вообще не спрашивать… В общем так: завтра в два часа у нас генеральный прогон твоего сочинения. Но ты, смотри, приезжай пораньше, часиков в двенадцать. Попробуем тебе из нашей костюмерки подобрать что-нибудь. Там ведь солидные люди будут, захотят на тебя поглядеть. И что увидят? Босяка! Так что впредь не жмоться. Деньги еще не потратил?

— Нет… — пробормотал Эмиль, который не решался даже прикоснуться к своей полутысяче, так как был убежден, что аванс у него отберут либо после того, как пьесу зарубит худсовет, либо после того, как она провалится.

— Небось на машину решил скопить? Рано, старик. Лучше прибарахлись сперва для начала. Правда, ты ведь небось, кроме ГУМа и ЦУМа, мест не знаешь… Ладно! Перед премьерой свожу тебя туда, где нормальные люди одеваются.

В назначенный день и час Вредлинский приехал к служебному входу театра, где его уже ждал Пашка. Эмиль был скорее в подавленном, чем в приподнятом настроении. Сон какой-то, наваждение… Здесь, в театре, где все стены увешаны портретами «народных» и «заслуженных», где Шекспира ставят и всякую другую классику, будут играть ту халтуру, которую он. Миля Вредлинский, сляпал за две недели?

Пашка действительно провел приятеля в костюмерную, и там вежливая пожилая тетка подобрала для Эмиля очень подходящие по размеру шмотки. Когда Вредлинский глянул в зеркало, то увидел какого-то совершенно незнакомого человека, чуть ли не денди. Манулов сказал, что на сегодня и так сойдет, а вот к премьере надо будет выглядеть получше.

На генеральной репетиции Эмиля посадили через проход от небольшой группы людей, при виде которых он прямо-таки сжался в комочек. Большей части из них Вредлинский, правда, не знал в лицо и только догадывался, что они важные птицы (хотя они могли быть всего лишь помощниками, телохранителями и другими «шестерками»), но тех, кого узнал, вполне хватило, чтоб Эмиля пробил озноб. Он увидел там не очень молодую, но величественную даму, которую прежде имел счастье лицезреть только на портретах в газете «Правда». Член Президиума ЦК! Мамочки! И еще там сидел солидный молодец не совсем комсомольского возраста, но с комсомольским значком. Это ж первый секретарь ЦК ВЛКСМ! Батюшки!

В ту сторону Вредлинский просто боялся смотреть. Ему было ужасно стыдно. Сейчас все эти уважаемые, очень занятые люди, на которых весь СССР держится, увидят то, что нашкрябал халтурщик Миля…

Слева от Эмиля сидел, полуоткинувшись на спинку кресла, маститый режиссер. Он явно волновался, но очень хорошо играл полное спокойствие. Великий артист! Дальше сидели еще какие-то театральные деятели, и в их числе один критик, который когда-то, еще при жизни отца, бывал у Вредлинских. Проводив его как-то раз после очередного визита, отец охарактеризовал критика так: «Запомни, Миля! Этот тип — жуткая сволочь, но с ним надо дружить».

Все волновались, только Пашка, примостившийся за спиной Эмиля в следующем ряду, был спокоен по-настоящему и лениво мял зубами ириску «Кис-кис» — жвачки в СССР еще не выпускали.

Странно, но едва открылся занавес, как у Мили прошел озноб. Он увидел сцену с декорациями, которые были придуманы здешним художником по его весьма скупым ремарками. Их успели соорудить за две недели!

Потом в этих декорациях появились люди, которых придумал Миля, и стали жить той жизнью, которую все тот же Миля для них нафантазировал! Да как жить залюбуешься! Народных и заслуженных артистов в спектакле играло только трое, потому что роли в основном предполагали участие молодых актеров. Но эти молодые ребята и девушки старались вовсю. С жаром, талантливо, энергично. Ну и, конечно, режиссура была блестящая. Ведь Вредлинский только писал слова для своих персонажей, но не писал того, как они их будут произносить, с какой жестикуляцией, с какими поворотами головы, с каким огнем в глазах. Даже реплики, которые Эмиль считал проходными и мало что значащими, режиссер обыграл так, что они казались чуть ли не ключевыми. Да что там реплики! В паузах, когда не звучало ни слова, актеры с помощью одной лишь мимики достигали такой выразительности, что в зале звучали аплодисменты. Ну а про те четыре диалога, которые сам Вредлинский считал удавшимися, особенно последний, когда секретарь пригвоздил к позорному столбу бюрократа, тормозящего новаторство, — и говорить нечего. Это было потрясающе!

Народу в зале сидело немного, поэтому хлопки не производили особого впечатления. Но уже после того, как отзвучала последняя фраза, Пашка шепнул в ухо Вредлинскому:

— Ни фига себе! Сама Екатерина встала! Вот это номер!

Только теперь Эмиль рискнул скосить глаза направо. Он увидел, что та самая важная дама, которую он до сих пор только на портретах видел, встала с кресла и, повернувшись вполоборота, улыбается и хлопает ладошкой о ладошку. И тот, с комсомольским значком встал, и все остальные. Режиссер легонько дернул оторопелого Вредлинского за локоть — мол, встать надо, молодой человек, невежливо получается! Миля встал, сделал какой-то дурацкий кивок, мало похожий на поклон, и услышал плавный голос бывшей вышневолоцкой ткачихи:

— Молодцы, очень хорошо потрудились, по-гагановски!

Валентина Гаганова, если кто помнит, была в ту пору известна не меньше, чем Юрий Гагарин. Она работала на том же текстильном предприятии, где в молодости трудилась нынешняя дама из Президиума ЦК. Добившись успеха, Гаганова перешла из передовой бригады в отстающую и сделала ее бригадой коммунистического труда. Развернулось целое движение, во всех отраслях передовики стали переходить в отстающие бригады. Гагановой присвоили звание Героя Соцтруда и избрали делегатом на XXII съезд КПСС.

— Ну что, товарищи, — произнесла землячка Гагановой, — давайте проведем обсуждение…

Вот как бог свят — не запомнил Вредлинский почти ничего из того, что говорилось по ходу обсуждения спектакля, поскольку весь этот период находился в каком-то полуконтуженном состоянии. И не потому, что боялся чего-то. Нет, страх уже прошел, и все выступающие только хвалили его и режиссера. Вредлинский просто-напросто был оглушен происшедшим на его глазах чудом.

Серьезные, немолодые, весьма искушенные в жизни люди, ответственные работники и деятели культуры, с умным видом рассуждали о том, насколько глубокие социально-нравственные проблемы поднял молодой драматург, как хорошо он знает трудовые будни ударных строек, как смело критикует косность и бюрократию, пережитки сталинизма и культа личности. Даже разгромленную антипартийную группу Молотова, Кагановича, Маленкова и примкнувшего к ним Шипилова зачем-то вспомнили. А как они говорили о тех персонажах, которых еще месяц назад не существовало, потому что Вредлинский их еще не придумал?! Как о живых людях!

Режиссера почему-то хвалили меньше, возможно, потому, что от него и не ждали другого спектакля. Он тоже похваливал драматургию пьесы, утверждая, ему в руки пришел настоящий алмаз, а он лишь немного подправил огранку. Впрочем, потом, уже после того, как высокие гости сели в «ЗИСы-110» и укатили, пожелав коллективу театра творческих успехов, маститый вроде бы ни к селу ни к городу рассказал случай, произошедший с ним в 1920 году. Тогда член Военного совета 1-й Конной армии товарищ Ворошилов приказал ему, режиссеру конармейского фронтового театра, за трое суток поставить спектакль по пьесе, написанной неким комиссаром. Когда режиссер начал говорить, что это невозможно, Климент Ефремыч сказал: «Через трое суток наступаем на Киев. Мне нужно, чтоб бойцы прониклись революционным духом. Так что невыполнение приказа в срок буду считать саботажем!»

— И вы успели? — мгновенно догадавшись, на что намекает режиссер, спросил Эмиль.

— Я же перед вами! — улыбнулся старик. — Впрочем, панов из Киева мы действительно выбили…

НАКАЗАННЫЙ И ПРОЩЕННЫЙ

Дальше все стало совсем хорошо и просто. Прошла премьера, на которую Вредлинский явился уже в новом костюме. При посредничестве Манулова костюм ему пошили в каком-то спецателье. Были аплодисменты, цветы, а после — шампанское. Пьесу начали ставить в других театрах, и в Москве, и в Ленинграде, и в областях. Пришли деньги, даже не пять тысяч, как обещал Пашка, а намного больше. Кинорежиссер со всесоюзной известностью предложил переделать пьесу в сценарий, и через год на экран вышел фильм. Посыпались и другие предложения сочинить то-то и то-то на производственную тему… В общем, Эмиль Владиславович действительно раскрутился. Его приняли и в Союз писателей, и в Союз кинематографистов, и в ВТО. Появились пятикомнатная квартира, дача в Переделкине, машины: сперва 21-я «Волга», потом — 24-я. Приняли в партию — хотя Вредлинский туда особо не рвался. Немало поездил: и по Союзу, и по соцстранам, и в развивающихся побывал, и даже в капиталистических некоторых. И одиночество кончилось: на известность и деньги женщины летели, как бабочки на огонь. Теперь уже Вредлинский мог выбирать, и не из уродин, а из красавиц. Впрочем, женился он довольно поздно, а до того вел, так сказать, «нерегулярную жизнь». Так продолжалось до тех пор, пока все тот же Манулов не свел его с Александрой.