В продолжение целого часа они быстро продвигались вперед и почти все время молчали. Лишь редкие слова нарушали тишину, объявшую реку.
Глядя на девушку, Филипп вдруг поймал себя на мысли: •каким образом она может быть сестрой Пьера? Он не находил в ней ни единого признака французской расы. Точно так же ее нельзя было причислить к метисам. У нее были очень тонкие и нежные волосы, завивавшиеся от природы над ушами и на затылке. Цвет ее кожи был так нежен, что его абсолютно не с чем было сравнить. Для того, чтобы легче и свободнее работать, она закатила рукава и открыла белоснежные и крепкие руки, на которых кое-где блестели брызги воды. Филипп все еще думал о ее родстве с Пьером, когда она глянула на него, и он, увидел, что все небо и все солнце отразилось в ее глазах. Он сам не знал почему, но готов был поклясться всем святым для него, что ни единой капли крови Пьера нет в ее жилах.
— Мы подходим к первым порогам, мсье Филипп! — сказала она. — Они начинаются как раз за этой уродливой скалистой горой, которая высится сейчас перед нами. Пожалуй, с четверть мили нам придется волочить лодку. Тут столько камней, и вода бежит так стремительно, что мы с Пьером неоднократно рисковали жизнью.
Это была самая длинная фраза за последний час. Филипп сложил весла, вытянулся и зевнул так, точно он только что проснулся.
— Бедный мальчик! — произнесла Жанна.
Его поразили эти два слова, и ему на один миг показалось, что их могла произнести только Айлин Брокау. Вся разница была лишь в том, что вместо искусственных интонаций культурной девушки в них звучала искренность дочери Пустыни. Она прибавила с подкупающим сочувствием в голосе:
— Представляю себе, мсье Филипп, до чего вы устали! Будь здесь не вы, а Пьер, я настояла бы на том, чтобы мы провели пару часов на берегу, и чтобы вы отдохнули. Пьер всегда слушается меня, когда мы вместе путешествуем. Он называет меня своим капитаном. Не угодно ли повиноваться мне и внимать моим приказаниям?
— Угодно, но лишь при том условии, что вы разрешите мне называть вас моим капитаном! В этом отношении я хочу уподобиться Пьеру. Это относится к будущему времени. Теперь же мне надо оговориться. Я вполне подчиняюсь вам, начиная с завтрашнего дня, но сегодня мы должны продолжать путь. Ночью я буду спать, — спать, как убитый. Так вот, мой капитан, — добавил он с ясной улыбкой, — вы разрешите мне работать сегодня весь день?
Жанна направила лодку носом к берегу, а сама повернулась к Филиппу.
— Вы совершенно не жалеете меня! — возразила она. — Пьер относится ко мне гораздо внимательнее. Если бы я его попросила, он удил бы рыбу весь сегодняшний день в этом очаровательном маленьком ерике, который переполнен форелью.
Ее слова, ее новая манера обращения с ним были каким-то откровением для Филиппа. Жанна была очаровательна. Он рассмеялся в ответ, и сам заметил, что в утреннем воздухе его голос звучит, как у мальчика. Жанна заявила, что не видит никакой причины для смеха, продолжая править к берегу. Пристав, она выскочила на сушу без помощи Филиппа. Но тотчас же, смеясь и крича, она подвернула ногу и упала. В ближайший же миг Филипп был возле нее.
— Вы не имели ни малейшего права делать это! — выговорил он ей. — Я ваш доктор и настаиваю на том, что ваша нога далеко еще не поправилась.
— Но вы ошибаетесь! — закричала Жанна, и он увидел в ее глазах не муку, а радость. — Все дело в повязке! Я чувствую себя, точно китаянка-дебютантка. Ух, с каким удовольствием я сейчас расшнурую эту пакость!
— А вы, что, и в Китае изволили побывать? — с полуусмешкой, словно про себя, спросил Филипп.
— Я знаю, что там проживает великое множество желтолицых девушек, и что они точно так же шнуруют свои туфельки! — ответила Жанна, развязывая мокасины. — Мы с моим наставником как раз закончили увеселительную прогулку вдоль Великой Китайской Стены. Мы добрались бы до самого Пекина, но я немного боялась этого.
Филипп выразил свое недовольстве ворчанием, но, не сказав ни слова, пошел к лодке. Он не видел, как очаровательные, алые губы девушки послали ему вслед веселую гримаску. Когда он несколько разгрузил лодку и вернулся, Жанна, слегка прихрамывая, расхаживала взад и вперед по берегу.
— Все обстоит вполне благополучно! — ответила она на его немой вопрос. — Я не чувствую никакой боли, но у меня спит нога. Не будете ли вы так добры передать мне вон тот узелок! Пока вы будете возиться с лодкой, я успею закончить мой туалет.
Через полчаса Филипп успел перенести лодку к первым порогам. Его собственные туалетные принадлежности остались в хижине, где в настоящее время должен был находиться Грегсон, но он помылся в реке и пальцами причесал волосы. Вернувшись, он не узнал Жанны. Ее прекрасные волосы были сложены в сияющий, аккуратнейший жгут. Она переменила свою изорванную юбку на другую из отличной желтой кожи и надела на шею ожерелье из малиновых камней, которые еще прекраснее оттеняли цвет ее Кожи.
Филиппу еще дважды пришлось переносить на плечах лодку, причем девушка настояла на том, чтобы он дал ей некоторые узлы и весла. Несмотря на общее отличное состояние, он все-таки время от времени чувствовал результаты чрезмерного напряжения сил за последние дни. Он мысленно подсчитал, что за истекшие сорок восемь часов он спал только шесть часов, я только этим объяснял ломоту в плечах и какую-то ноющую боль в предплечье. Но в то же время он прекрасно понимал, что не имеет права на отдых, так как находится сравнительно недалеко от Черчилла. Для него не представляло никакого труда разбить лагерь в чаще кустарников так, чтобы никто не мог добраться до них, но такая преждевременная остановка была чревата весьма неприятными осложнениями. Необходимо было пользоваться сравнительно благоприятными обстоятельствами и как можно дальше уйти от преследователей.
Как принято выражаться, он льстил себя надеждой на то, что Жанна не заметила никаких признаков его утомления, и в то же время не обратил внимания на то, что она все сильнее налегает на весла: конечно, она знала правду и, сменяя Филиппа, гребла так напряженно и так долго, что в конце концов руки решительно отказались ей служить.
Между тем Черчилл значительно сузился. С момента восхода солнца до одиннадцати часов утра пришлось пять раз переносить лодку. После пятой переноски они остановились на обед и отдыхали два часа, после чего снова начался тяжелый трудовой день. В три часа дня Жанна выронила из рук весла и повернулась к Филиппу, который только теперь заметил глубокие борозды на ее лице. Она сделала попытку улыбнуться, но вместо того на ее лице проступила гримаса переутомления. С полминуты девушка смотрела на своего спутника, не говоря ни слова.
