Читаем без скачивания Ночной гонец - Вильхельм Муберг

Чтобы подойти поближе к своему логову, он сделал большой крюк и обошел стороной густой кустарник, в котором мог бы спрятаться облавщик; ступал он осторожно, боясь хрустнуть сучком или споткнуться о корни. Иной раз он останавливался, высматривал и выслеживал. Он старался идти по сухому месту, чтобы не навести облавщиков на след.

Подойдя на расстояние мушкетного выстрела к горнице Лассе, он увидел, что под ветвями густой ели что-то поблескивает. Сведье остановился, присел на корточки и стал всматриваться меж стволами деревьев, освещенных лучами заходящего солнца. Это блестел замок мушкета. Под елью прятался стрелок. Самого его не было видно, но Сведье разглядел у корней дерева носки его сапог. Видно, стрелок стерег вход в его убежище.

Другие облавщики, которых он не видел, находились, верно, где-то поблизости.

Сведье понял, что его пристанище раскрыто. Верно, кто-то знал о горнице Лассе, и без него лисью нору обшарили. Он утешался лишь тем, что спрятал все необходимое в другом месте: серебряные ложки, мука, соль и мясо лежали под корнями дерева.

Он повернул обратно и тихой поступью пошел в глубь леса. Шел, держа наготове мушкет и ожидая пули в бок из любого куста или дерева. Нечего удивляться, если наемным убийцей станет господский холоп. Горница Лассе была ему домом, а теперь он снова стал бездомным и должен искать себе новое убежище перед надвигающейся ночью. Он нарвал мху, чтобы приготовить себе постель под раскидистой густой елью, ветки которой низко нависали над землей, но из мха прямо-таки капало. Тогда Сведье убрал мох и растянулся на голой земле у самого ствола. Тут было сухо, и только узловатые корни впивались ему в спину. Нынче вечером он не мог вернуться к тайнику за припасами; впервые с тех пор, как Сведье пришел в лес, он лег спать с пустым животом. Сперва голод долго не давал ему заснуть. А когда он заснул, то спал тревожно и проснулся, дрожа от сырости и холода.

Дождь хлестал и лил на него сквозь нависшие еловые лапы. Мокрая одежда прилипла к телу. Он промок до костей; казалось, сырость проникла в самое нутро. Больше промокнуть уже было невозможно, и незачем ему было искать иного прибежища. Он не мог даже развести костер и обогреться — не было у него сухих дров.

Он продолжал лежать, прислушиваясь к шуму дождя. Крупные дождевые капли, словно пули, барабанили по корням и камням, стекали по стволам деревьев, били по веткам и булькали в лужах. Проливень, точно буря, неистовствовал этой ночью в лесу. Шумели растревоженные верхушки деревьев, и по лесу разливались бурные потоки дождевой воды.

Он промок до нитки, иззяб, его терзал голод, и к тому же за ним по пятам гнались облавщики. В непогоду ему приходится лежать под редким пологом из еловых веток. Такая доля выпала ему за то, что он защищался от насильников, вломившихся в его дом.

Горечь обиды закрадывалась ему в душу. Другие брендебольские крестьяне изменили уговору, скрепленному клятвой, покорились помещику и сегодня ночью сладко спят на лавках под надежной крышей. Тому, кто предпочел покориться, а не защищаться, выпала лучшая доля: у них были еда, кров, очаг и постель. И Йон Стонге лежит этой ночью с набитым брюхом на сухой ржаной соломе. Но Сведье видел, какие испуганные, бегающие глаза были у старосты. То были глаза человека, которого одолевает стыд за то, что он потерял доверие своих собратьев. Вид у него был испуганный, он еще не свыкся до конца со своим позором и унижением. Тяжко видеть людей, заклейменных печатью бесчестия. Когда Сведье видел, как трусы обнажают свою трусость, он испытывал отвращение, точно ему под нос совали тухлятину; его мутило и выворачивало наизнанку, хотелось блевать. Нет на всем белом свете существа презреннее, нежели трус.

От отца к сыну укоренилось в роду Сведье убеждение, что мужчине пристало защищать свои права, а не уступать насилию. Поэтому Сведье не мог поступить иначе, чем поступил.

Он хорошо знал крестьян и верил, что большинство из них не трусы и не рабы. Их застали врасплох ранним утром, и они опрометчиво поддались уговорам старосты. Он верил, что они не станут гнуть спину, как холопы. Можно обойтись без крова и очага, но не без права быть самому себе хозяином. Раньше они не ценили этого права, но теперь, угодив в кабалу, узнали ему цену и попытаются снова вернуть его.

Проливной дождь не давал беглецу спать, и он думал о своей судьбе. Он размышлял и говорил себе: страдать выпало ему, и он должен выстрадать до конца. Но разве он согласился бы, чтобы его посадили на цепь, как паршивого пса? И стал бы он сносить барские пинки и вилять угодливо хвостом перед хозяином? Разве понравилась бы ему собачья жизнь, даже если бы у него была конура и на обед ему швыряли обглоданные кости с барского стола? Неужто променял бы он свою долю на собачью жизнь, даже если бы у собаки была своя плошка и конура?

Он утешился этими мыслями, и постепенно прошли досада и озлобленность — ведь одежда тем временем подсохла, знобить стало меньше, приутих в брюхе голод.

Ему выпала лучшая доля, и на душе у него было покойно.

С короткими перерывами дождь лил день и ночь. Мох в лесу разбух, словно старый, перепрелый гриб. Под деревьями, даже когда дождь переставал, с веток осыпались тяжелые и крупные капли. Из-за непогоди звери попрятались в норы, и безмолвный лес казался вымершим. В перерывах между дождями кричал дятел, предвещая новые ливни.

Сведье шел к озеру Мадешё, углубляясь в непроходимую лесную чащу — Волчье Логово, гиблый край со множеством скалистых обрывов. Здесь, вдали от человеческого жилья, он чувствовал себя увереннее. В Волчьем Логове он построил из еловых веток шалаш, в котором мог укрыться, пока не подыщет постоянного пристанища.

Через несколько дней он пошел назад к своему тайнику под корнями дерева возле горницы Лассе, но тут его ждало горькое разочарование. Еще не доходя до места, он увидел летающих воронов и почувствовал недоброе. Вокруг корней дерева валялись обглоданные кости. Солонина была вырыта, и стервятники доплевывали остатки. Видно, лисица или рысь почуяли запах мяса и разрыли тайник, и уже тогда хищные звери и птицы поделили меж собой добычу, ничего не оставив тому, кто припрятал его в земле для себя. Мука из мешка рассыпалась и перемешалась с землей, но мешочек с солью оставался нетронутым. В Волчьем Логове он вырыл себе новый тайник и спрятал в нем соль и серебряные ложки. Придется более надежно прятать от зверья свои припасы.

Больше у него не осталось муки для лепешек, и, пока шли обильные дожди, он не мог охотиться на дичь. Он собирал в бору чернику, запекал на раскаленных углях еще неспелые ягоды боярышника и рвал стебли зверобоя среди каменистых россыпей, но ягодами и кореньями не насытишься. Несколько суток его мучил голод.

Как-то утром он проснулся и почувствовал, что голод прошел. Он удивился этому; в голове у него шумело, тело обессилело и ослабло, но голода он не испытывал. Весь день он пролежал в своем еловом шалаше и не пошел искать еды. Его часто мучила жажда, и он собирал в деревянную чашку дождевые капли, чтобы утолить ее.

Ночью он засыпал всякий раз, как только напивался вдоволь воды, но сон его длился недолго, и он тотчас просыпался, вновь испытывая жажду. Утром, когда он хотел встать, у него сильно дрожали ноги. Он чувствовал себя усталым и разбитым, как после дня тяжкой работы, и глаза застилал туман. А в груди у него болело, будто туда всадили острый нож. Живот был словно порожний мешок, но он не испытывал голода.

Он подумал, не началась ли у него чахотка или, может, нечистая сила отвратила его от еды и наслала на него болезнь. Но захворать он мог и от корней, которыми питался.

Шли дни и ночи, рассвет сменялся сумерками. Он видел, как светлело в лесу и зачинался день, как потом смеркалось и наступала ночь, но перестал вести счет дням.

У него было одно желание — лежать неподвижно на одном месте. Ему не хотелось без нужды пошевелить даже пальцем. Он замерзал, и его знобило, а между тем тело его было как в огне; его било как в лихорадке, а между тем он лежал мокрый, в испарине. В висках у него точно стучали молотки, а грудь словно раздирали на части острые когти. В глотке жгло, будто он проглотил раскаленный уголь. Деревянная чашка давно опустела, но он не мог подняться и подставить ее под дождь. Вот он пьет холодное пиво, только что из погреба, пьет ковш за ковшом, но бочка не иссякает. А глотка по-прежнему горит, ибо пиво только обжигает его. Оно превращается в пену, которая сразу же сохнет во рту и не утоляет жажду. Проклятое это пиво, с наговором оно, заворожил его нечистый, который подстерегает Сведье в лесу. Не полегчало ему, тело словно липким горячим саваном покрыто.

«Я напою тебя пивом!» Это Анника подходит к нему с ковшом в руках. Она наливает пива в белую глубокую ямку у себя на шее и дает ему оттуда отпить. Он пьет. Он пьет пиво из мягкой ямочки на шее Анники. Его губы погружаются в ее тело. Ямочка на шее открывается все глубже и глубже и доходит до грудей. Вот-вот утолит он нестерпимую жажду и охладит разгоряченное горло. Он пьет взахлеб. Но вдруг его губы обожглись о раскаленый уголь. Он отпрянул от женщины и увидел, что на белой груди ее, словно кровавая рана, пылает красная отметина. Хохот пошел по лесу. Сведье весь съеживается и выблевывает пиво. Его дурачат — это лесовица смеется над ним, и смех ее гуляет по лесу. Пиво обернулось пеной, а жажда по-прежнему сушит горло, и жар опаляет губы. Лесовица хохочет. В забытьи лежит Сведье в шалаше, бьет его трясовица, и дрожат от слабости ноги, а вокруг в лесу разгулялась всякая нечисть.