Читаем без скачивания Ночной гонец - Вильхельм Муберг

Сведье молчал, а Угге все похвалялся да бахвалился. Случаются и средь воров лодыри да недотепы, но он был, видать, рожден для своего ремесла. Какие он только проделки не проделывал! В Хумлебеке средь бела дня рождественского поросенка спер. В Гриммайерде льняную пряжу, разостланную на белище, подобрал! В Брсндеболе серебро во время крестин украл! Самые наторелые воры такими проделками гордились бы. Он всегда брался за лихие дела. Крал такое добро, которое, казалось, и не украдешь, а потому его никто и не сторожил. Пускай ругают и презирают нерасторопных воров, а он, сказать по правде, преуспел в своем ремесле. Каждого человека надо уважать и почитать по тому, как он свое дело разумеет. Любое ремесло хорошо, да по-разному люди владеют им.

Не будь у него такое доброе сердце, так в землянке полным-полно было бы всякого добра, говорил Угге. Но, как человек честный и справедливый, он делится своей добычей с бедными горемыками. Он крадет у богатых и отдает украденное вдовам и сиротам. Немало бедняков в убогих лачугах он подкармливает — и в Альгутсбуде, и в Мадешё. За доброту бог посылает ему свое благословение, и удача сопутствует ему в делах.

Тут и Сведье рот открыл.

Йенс-звонарь, сказал он, внушил ему десять божьих заповедей — их ровно столько, сколько у него пальцев на руках, — и он помнит, что одна из них запрещает людям красть добро и скот.

Угге выразительно сплюнул в огонь, так что угли зашипели, и сочувственно посмотрел на Сведье. Кто же вор, а кто честный? Он украл ягненка, а помещик — десять тысяч овец, да и то у бедняков. А ведь сам бог велит брать добро у богатых и раздавать бедным. Так было записано в божьих заповедях с самого начала: укради у богатого. Так и отец ему наказывал, а отец у него был человек честный и правду разумел. Отец его крал только у богатых и учил его отличать, где правда, а где кривда. Отец у него был человек благочестивый и лозой учил, коли дети хулили имя божье. Угге чтит всегда память об отце.

Голос у Блесмольского вора дрожал, видно за живое задели его слова Сведье о том, что заповеди господни запрещают воровство. И тем горше была для него обида, что он ведь спас этому бонду жизнь, и надо бы за это спасибо сказать.

Захотелось ему тут рассказать о большом сыре, что он стащил прошлой осенью из пасторской усадьбы в Альгутсбуде. Сыр тот не поднять было — такая тяжесть, но он отправился сперва к берднику[37] Габриэлю в Калькаму. Жена и дочь у того лежали вовсе синие от голода в своей убогой избенке. Там оставил он первую четверть пасторского сыра. Потом пошел к вдове в Хумлебек, что доводится сестрой матери Сведье, и ей отрезал вторую четверть сыра. Третью долю он отдал бродячему швецу Свену, который так ослаб, что уже полгода не мог встать с постели. Лишь напоследок взял он себе на пробу кусок пасторского сыра, да и то отхватил от него добрый ломоть для вора из Корпахульта, что возле Малине, который целый день прятался в его землянке. Поделить пасторский сыр между голодными — разве не такова заповедь божья?

— Воровать корысти ради — грех, — сказал Угге, — но ни разу не украл я даже яйца куриного из корысти!

Сведье уже не возражал ему. А немного погодя он сказал:

— Тебе не придется таскать для меня еду! Завтра сам пойду в лес за мясом.

В землянке под поваленным дубом живут теперь двое, но только один из них промышляет воровством. Другой ходит в лес на охоту.

Едва луна пошла на убыль, наступила сухая, солнечная погода. Небо очистилось от туч, и в воздухе уже не чувствовалось духоты. Березки покрылись желтыми крапинками и предвещали близкую осень. С трясины Флюачеррет по вечерам доносились крики журавлей. Может, они жаловались, что на болоте еще нет журавлиной ягоды, клюквы, которая поспевает только к заморозкам, когда их здесь уже не будет. Целый день на болоте кричали чибисы и предупреждали о лисе, когда та подходила близко и вынюхивала, как бы поживиться теплым птичьим мясом. После дождя вода залила болото и затопила кочки, из воды торчали, словно камыши, верхушки травинок, а небольшие пригорки с рощицами стали похожи на озерные островки.

До сих пор Сведье везло на охоте, лесовица жаловала его и посылала ему навстречу дичину. Он опасался досадить ей и радовался, что она не является ему в женском обличье, а коли явится, то он знает, чего она от него захочет. Иногда, когда он ложился отдыхать на луговинке, он чувствовал присутствие женщины. Кто же это, как не лесовица? Она, видно, ходила за ним по пятам.

У южного края трясины Флюачеррет земля была изрыта копытами диких коз, и там среди зеленых кустиков притаился в засаде Сведье, Он берег остатки пуль для крупного зверя: как только начинало светать и можно было стрелять наверняка, он шел к лесной прогалине подстерегать косуль, которые приходили сюда из леса пощипать листочки да траву. На третье утро, когда он ждал, притаившись за стволом сосны, на поляну вышли лесной козел и коза. Он выстрелил в козла, который был крупнее самки. Животное рухнуло на месте с простреленной шеей.

Сведье взвалил тушу на плечи, принес в землянку и бросил к ногам Угге:

— Вот тебе козлятина вместо баранины. Стреляное ничуть не хуже ворованного.

Он содрал с козла шкуру, разрубил тушу на куски, зарыл в землю потроха и повесил шкуру над очагом.

Угге стоял и смотрел: Сведье был и вправду горазд охотиться. Мяса у них теперь было вдоволь, но хлеб кончался, а соль была на исходе. Козлятину надо круто посолить, иначе в эту пору она быстро протухнет.

Через несколько дней Сведье застрелил козленка на поросшей травой и кустарником прогалине. Но лесной вор заворчал. Что проку стрелять козлят, говорил он, коли соли в обрез? Что толку попусту гноить мясо? Есть ведь на свете и другая еда. Пускай-ка Сведье сходит в лес за хлебом, маслом, медом и ветчиной! Этакий ловкий охотник наверняка подстрелит себе каравай хлеба либо свиной окорок.

Днем Сведье ходил в лес, а Угге лежал в землянке и спал. Каждый день он говорил, что пойдет нынче же ночью. Но когда наступал вечер, он выходил из землянки и, поглядев на погоду, оставался дома.

Стояли ясные лунные ночи, и тот, кто отважится воровать в полнолуние, может пойти прямиком к Дубу Висельников и сунуть голову в петлю. Без крайней надобности Угге никогда не воровал в новолуние. Всему свое время, и если хочешь удачи, то воровать надо, когда месяц на ущербе.

Летом, в светлые короткие ночи, лесные воры отдыхают. В снежные зимы, когда на снегу остаются следы, им тоже приходится без дела отлеживаться дома, а вот бесснежная зима — дар божий. Да и весной, когда сходит снег, и осенью, до снегопадов, воровать самая пора. И теперь время подходящее уже не за горами — безлунные, темные ночи и твердая, подмерзшая земля.

Однажды вечером занепогодилось. Угге вышел из землянки, поглядел на небо, потом натянул овчину и обул берестеники, как делал всякий раз, собираясь в дальнюю дорогу. Он взглянул на рваные штаны Сведье и подумал, не стянуть ли для него новые. Какие хотелось бы ему, спросил он Сведье, — из холста или из сермяги? Если нужно украсть одежду, то придется лезть в дом к помещику или пастору.

— Не утруждай себя, — сказал Сведье.

Лесной вор собрался наведаться этой ночью в деревню. Но где у него воровской корень, которым можно открыть любой замок? Сведье не заметил, чтобы тот положил что-нибудь в карман. Видать, он отпирал замки голыми руками.

Угге поглядывал на Сведье из-под косматой огненно-рыжей гривы. Почему он не уходит? Сведье отвернулся.

Лесной вор стоял в ожидании. Он что-то хотел от Сведье.

— Я спас твою жизнь, Сведьебонд. Так или нет?

— Спас.

— Да только ты не отблагодарил меня.

— Я благодарил тебя.

— Если ты честный человек, сослужи мне службу.

— Какую?

— Пойдем вместе, пособишь мне.

Сведье вскочил, будто лук распрямился:

— Мне воровать с тобой?

— Я думал, ты сам назовешься в помощники.

В воровском деле, продолжал Угге, ладно быть вдвоем, ну, как ногам у человека. Один входит в дом, другой караулит снаружи. Нужно доверять друг другу. Пригодится молодой да сильный парень, когда украденное надо будет тащить по лесу. Через несколько лет из меткого стрелка получится умелый и ловкий вор.

— Да ведь ты знаешь, вором я сроду не был.

— Не был, так станешь. Умельцем не родятся.

— Отвяжись! — запальчиво ответил Сведье.

— Стало быть, не поможешь?

— Сам себя прокормлю.

— А где ты найдешь в лесу хлеб? — спросил Угге. — А как ты будешь жить, когда у тебя кончатся порох и пули? А где ты возьмешь мясо, когда тебе нечем будет стрелять? Выходит, я иди и воруй для тебя? Может, прикажешь мне работать ночами, когда ты, лежебока, будешь валяться на лавке у очага?

Сведье был обязан Блесмольскому вору жизнью. Но сейчас внутри у него все кипело, и он не мог дольше терпеть. Лицо его побагровело под густой бородой, и он молча стал собирать свои пожитки.