заманчивым показалось оно ему. Рядом с озером, у подножия холма, лепились серые, сложенные из дикого камня укрытия. Хозяева укрытий, киргиз-кайсаки, с табунами овец, лошадей и верблюдов кочевали в глубине степи и вернутся к озеру для охоты только осенью.
Рысью спустились они в долину и в небольшой березовой роще распрягли притомившихся лошадей. Никифора бил охотничий озноб. Он уже предвидел огромное удовольствие от охоты в этом переполненном дичью степном уголке.
Приехавшие с ним кулугуры, отряженные старцем для пополнения запасов общины, собрали кизяк для костра на ночь, сходили с котлом и чайником к роднику и накрыли принесенную воду плетеной из веток ветлы крышкой.
Тем временем солнце уже склонилось к западу, и воздух заметно посвежел, когда, стреножив лошадей, они отпустили их на отдых и кормежку.
– Теперя можно и поохотиться! – дрогнувшим от волнения голосом сказал казак и стал заряжать ружье.
– Слышь, Никифор, обскажи, откель пулять будем? – от имени всех поинтересовался Тимоха Дубов, которого отец Гавриил едва ли не силком отправил на охоту с казаком.
– Пуляй откель хош, – нехотя ответил парню Никифор. – Здеся дичи што грязи в дождь – видимо-невидимо… Можно, не хоронясь, палить без устали и зарядов, поди, все одно не хватит!
– А ково больше шибать – гусей али уток? – поинтересовался Авдей.
– Гусей, вестимо, башка твоя ослячья. – Казак внимательно осмотрел закрытую птицей водную гладь озера. – Гусь – птица умная. Он, вишь ли, не летит туды, где узрет што-то неладное. Он ешо немерено осторожен, значится. Даж караулы быват выставлят, во как!
– Караулы? – Глаза Тимохи расширились и глупо заморгали. – Как энто?
– А так вота. – Никифор ухмыльнулся и решил кое-что рассказать мужикам об охоте на птиц, о которой они, видимо, имели смутное представление. – Вся стая гусиная на поле пасется, а «караульные» стоят, подняв головы, и зрят, откель опасность может подкрасться. А потому, штоб взять гуся, быват приходится не один день провесть в скрадке. Но и энто ешо не значит, што верняк с добычей будешь.
– И как долго сидать приходилось? – поинтересовался Авдей.
– Бывало долго! Хошь гуся добыть – сиди и жди.
– Не шевелясь? – не выдержал обычно молчаливый Семен Гнилин.
– Ну нет! Из укрытий выходили: за продуктами или ешо там зачем. А по большему старались не высовываться.
– Скажи, Никифор, пошто гусь мудр, а курица, эвон, глупа? – обратился к казаку Тимоха, угадав в нем охотника со стажем.
– А што, и скажу. – Распираемый гордостью от собственной значимости казак расправил плечи и пригладил ствол ружья. – Гусь птица мудрая от того, што на свете живет много. Век не век, но половину века точно. За энти годы, значится, он успеват накопить много мудрости житейной! Энту птицу, почитай, на мякине не проведешь. Он знат, где можно сесть и подкормиться при перелете и што где изменилось, значится, с минувшего года. Ежели што учует, подвох какой – все, на то место боля ни в жисть не сядет!
– Во дела. – Семен Гнилин озабоченно почесал пятерней затылок и тяжело вздохнул. – Как же мы таку птицу разумну промышлять бум? Бывало, вот на Исете, как щас вот помню…
– Про Исеть забудь теперя. Здеся иначе все. А гуся мы добудем, помяни мое слово. – Казак решительно вскинул ружье, повел стволом в сторону гогочущего озера и прицелился. – Кады птицы округ не счесть, гуси тож ведут себя необдумано. Седня мы их много пострелям! Главно – ружья заряжать поспешайте.
Выбрав удобную позицию в зарослях камыша, Никифор взял ружье на изготовку и тихо сказал устроившемуся рядом Тимохе:
– Я – по левой, ты – по правой стороне озера. Стрелять сидячих мне не можно. Ты поднимешь их своим выстрелом, а кады оне воспорят, тады и я потешусь! Токо не горячись, мотри. Пуляй прицельно, штоб ни один заряд не пропал задарма.
Охотники затаились и ждали сигнала для начала охоты, которым должен был послужить выстрел Тимохи. Молодой кулугур целился тщательно. Он хотел начать охоту метким выстрелом по огромному гусаку, который медленно плавал рядом в камышах и внимательно поглядывал по сторонам. Видимо, он охранял резвящихся на воде гусынь и их подросшее потомство. Убив гусака, Тимоха должен был быстро перезарядить ружье и палить уже по поднявшимся в небо птицам. Зрелище обещало быть впечатляющим, а потому…
– Цыц! А ну ложися.
Тимоха недоуменно посмотрел на изменившееся лицо казака, глаза которого излучали дьявольские огоньки. Опустив ружье, он послушно присел, после чего тронул смотрящего в сторону озера Никифора и полушепотом спросил:
– Случилось што, а?
– Покудова нет, но может…
Казак вытянул руку, и Тимоха увидел всадников, скачущих во весь опор по другой стороне озера.
– Хто энто? – Голос молодого кулугура от волнения резко осип, но Никифор вопрос расслышал:
– Кыргызы, вот хто. Токо вот не уразумею никак, пошто энто оне раньше срока на охоту пожаловали.
– Думаш, оне птицу промышлять скачут?
– А для че ш ешо. Об том, што мы здеся, им неведомо! А вот охота… Знать, к походу готовятся и запас мяса гондобят!
– Што же дееть? – засуетился Тимоха, испуганно вращая головой. – Посекут оне нас нынче, ей-богу, посекут.
– А ну цыц, стрыган![15] Ежели скулить не пересташ, враз хребет перешибу.
– Што дееть? Дееть-то што?
Тимоха словно не слышал грозного предупреждения казака, так как очень испугался. Он был на грани срыва и мог в любой момент выбежать из укрытия и выдать свое местонахождение кочевникам. Что последовало бы за этим, гадать не приходилось. Кочевников раза в два больше, чем кулугуров. Разумнее всего было бы отсидеться в укрытии до того момента, когда степняки ускачут восвояси. Но надежда на то было ничтожно мала: киргизы явно прибыли для охоты и быстро берегов озера не покинут.
Скакавший впереди воин резко взбодрил своего коня. Тот мгновенно вошел в галоп, и тогда воин высвободил ноги из стремян, взял в зубы камчу и, как только его сивый тряхнул гривой, вытянулся, схватился за седло обеими руками и легко вымахнул из него.
Но конь испугался прыжка и шарахнулся в сторону. Всадник буквально повис в воздухе, ноги ударились оземь, но рук не разжал, удержался. Второй воин кинулся к лошади и резко остановил ее. Ноги лихача пробороздили полукруг на земле; яркий тюрбан слетел с головы, но сам он удержался на ногах, выпрямился, а камча все еще была зажата в зубах!
Подоспевший воин спрыгнул с коня, поднял тюрбан и хотел подать его попавшему впросак начальнику. Но тот, видимо, сгорая от стыда или бешенства, даже не взглянул на свой пыльный головной убор. Он молча вскочил на
