ран есаул с помощью атамана присел на бревно и, глядя на венчавший могилу крест, усмехнулся:
– Вот и кладбище открыли, а крепостицы все ешо нет.
– Иш какой шустрый!
Арапов недовольно поморщился. Ему не понравились слова Петра.
– Числом нас мало, штоб дела велики скоро вершить. Вот кажи, хто у нас нынче остался? Ты, я и ешо девять душ, баб и мальцов не считая. Была бы сотня хотя б. И казаки с Яицка не больно в помощь спешат!
– А ты думал, валом повалят? – язвительно ухмыльнулся Кочегуров и посмотрел на реку. – В Яицке нас, поди уж, и в церкви отпели.
– Пошто так? – удивился атаман.
– А то как же. Сидим здеся сиднями и весточек по себе не шлем!
– Отпевать-то нас пошто? Иль хто нас мертвяками видал?
– И живыми давненько уш не зрили. Думашь, оне там знат, што степняк нам докучать не желат?
– Сплюнь, а то сглазишь ненароком. – Арапов озабоченно почесал затылок и присел на бревно рядом с есаулом. – То и мя шибко тревожит. Кыргызы вокруг Яицка, як волки, рыщут, носа высунуть не дают. А тута прямо диву даюсь.
– Оне ешо явятся, нюхом чую.
– Тьфу, не поминай бесов, а не то впрямь явятся. – Атаман набожно перекрестился и, вытянув из-под рубахи нательный крест, бережно поцеловал его. – Вот и вкалываю як проклятый, дабы лагерь укрепить! Ежели степняк пожалут, хоть где отсидеться будет.
– Кыргызы большим числом придут, – уверенно заявил Кочегуров. – Надо бы ухо востро держать и струги наготове! Ежели што, хоть можно будет уплыть водою.
Казаки, задумавшись, помолчали. Встрепенувшись, Арапов спросил:
– Слышь, Петро, а те не кажется странной смерть Демьяна, царствие иму небесное?! – Он вновь перекрестился и внимательно посмотрел на озабоченное лицо Кочегурова, который продолжал думать о чем-то своем.
– А што тута странного, видать, срок подошел, – нехотя ответил есаул.
– Энто понятно! Нo помер как-то не по-людски, не по-нашенски. Утоп бесславно казак боевой!
– Кому как отпущено.
– Смекаю Крыгина обспросить о том. Што-то темнит Гаврила о несчастье том, и я ему не верю! – Арапов решительно встал и нахлобучил шапку. – Вот прямо седня вечером у костра и учиню спрос. Поглядим, што «бляшечка» на мои вопросы грить будет.
Кочегуров и атаман покинули кладбище и медленно пошли в сторону лагеря.
– Жисть наша што скорлупа яичная, – вздохнул Арапов. – Чуть што – трещина, а может быть, и хуже!
– Хужее-то куды ешо?
Есаул сплюнул и с величайшей досадой пнул земляной холмик, под которым оказался гриб. Но Петр не обратил на него никакого внимания и, раздавив каблуком, последовал дальше. Кулаки его сжимались и разжимались от бессильной злобы, а лицо исказила гримаса боли.
– Смерть – энто… Как я жив тады остался, и не пойму. Што стоит жизнь, тады мы и не думали. Ежели што и думали, то как дороже отдать ее. Пущай, думал я, помру – лишь бы на мою жисть ихних жизней поболе взять! Как в беспамятстве был. Казак, почитай, завсегда брал смелостью да нахрапом. Где сотня нужна, десятком брали. Где тышша нужна, сотней шли. Вот токо со Степкой и Гурьяном промашка вышла. Великим числом задавил нас степняк.
– Да, не казнись ты. – Атаман ободряюще похлопал Кочегурова по плечу. – Иш извелся весь. Мало ли нас, казаков, гибнет год от году!
– Дык…
– Замолчь… молчи, грю, Петро, и меня слухай! Припомни вот, как крепостицу азиатску брали? Названье вот токо запамятовал.
– Хаюрзу? Што от Бухары недалече?
– Во-во, именно. Помнишь, с ружьями и саблями супротив артилерии да с деревянными трещотками – для страху. А вспомни ешо, накладем сена в сани и айда гоням вдоль фронта взад и вперед – гляди, мол, сила какая.
– Помню сее, как же, – немного ободрившись, ответил Кочегуров.
– А ешо вспомни, Петро, как кыргыз зымою в степи обложили? Окопались оне тады крепко, камнями обложились, снегом, водою облили – заледенело все. И кибитки ихние рядом, греться можно. Нам бы их тады силой никогда не взять. У нех горы рядом, за спиной, а мы с Яика прямо, с голого места почитай. И числу их воинов счету нет. «Браты, – кричал тады Меркурьев, – одна она смерть-то! Силой ни в жисть не взять, на испуг хапнем сукиных сынов!» Нас-то десятков пять душ с ружьями да возчики следом с палками – тож будто ружья, и хайлим во всю глотку: «А-а-а!» – и на приступ прям. Ошалели кыргызы тады, раз-другой пульнули, на коней – и айда тикать.
Арапов и сам не заметил, как распалился, но есаул поостудил его пыл:
– Помню, тады кайсаки брательника мово Степку с собой уволокли. Кады мы их на третий день настигли, Степка ужо мертвый был! Тады его кыргызы на костре поджаривали. На костре! Потом уж, на стойбище их поганом, мы откопали труп. Лицо изувечено, глаза выжжены, нос и язык обрезаны, спина исполосована.
– Тады же и замороженных отрыли, – припомнил атаман. – Выведут оне казаков наших на Яик – могилы во льду колоть. Проткнут лед, штобы вода в могилу поднялась, свяжут человека арканом по рукам и ногам – и в воду. Так и вмерзает вместе с водой бедняга.
– Почитай, десятка три трупов тады нашли, – вздохнул Кочегуров. – Все целые, мороженые. И каждый – в кыргызских отметинах: иль руки вывернуты, иль саблей истыкан, иль огнем поджарен. Мы тады казачков-мучеников всем Яицком хоронили. И Демьянка повсюду рядом был…
Поминальный обед подошел к концу. Общество встало, Осипов прочел молитву, и казачки принялись убирать со стола. Арапову захотелось подышать свежим воздухом, и он вышел из избы. У крыльца казаки уже который раз обсуждали таинственную смерть Демьяна. Среди них вертелся и Гаврила Крыгин. Он суетливо жестикулировал, навязывая собеседникам свою точку зрения.
– Он мне казал, што кабанов поглядит, а сам, вишь ли, переметы проверять залез. Рыбкой хотел, вишь ли, полакомиться, пока общество ночеват, бляшечки.
– Бреши больше… – вступился за покойного Евдоким Жаров, который приплыл вместе с покойным казаком и есаулом Кочегуровым. – Демьян ни в жисть бы воровать не стал у своих. Мы с ним не един пуд соли сожрали!
– Тады кажи, пошто он в реку полез? А? – Гаврила прищурился и, злобно оскалившись, посмотрел в честное лицо Евдокима. – Иль мя энто переметом ко дну придавило?
– А я вота думаю, што энто ты виновен в смерти Демьяна, – вмешался в спор Арапов, подойдя к Крыгину и внимательно посмотрев на него.
Казаки переглянулись и, ничего не понимая, уставились на атамана.
– Сердце мое чует, – прошептал Степан Рябов взволнованно, – чать прольется кровь нынче, зрит бог, прольется.
– Я вот не верю тебе,
