В ночь на 12 сентября 1927 года после окончания флотских учений мы вышли в Сочи. На корабле шел командующий флотом. Погода была чудесная, тепло, на море полный штиль. Лунная дорожка казалась особенно широкой и яркой. Постепенно исчезали огоньки крымских маяков, по последнему из них Айтадору я определил место крейсера. Идем «перевалом», то есть не вдоль берегов Крыма, а прямым курсом на Сочи. До самого кавказского берега здесь нет никаких навигационных препятствий. Младшего штурмана И. И. Ковша, балагура и весельчака, прибывшего из последнего выпуска училища, я отпустил отдыхать, да и сам был не прочь прикорнуть в рубке на диване. Смущала близость начальства — с верхнего мостика доносился громкий баритон Орлова. Мы подходили к меридиану Керченского пролива, как вдруг крейсер сильно вздрогнул, словно налетел на каменную гряду. Командир застопорил машины.
[106]
У карты в штурманской рубке мигом столпились все начальники.
— В чем дело? — услышал я грозный возглас Орлова.
Что я мог ответить? Ведь под нами глубина более тысячи метров. Что бы ни случилось, но всякое начальство прежде всего хочет немедленно видеть живого виновника происшествия, а потом уж разбираться что к чему.
— Штурман! Где наше место? Быстро!
Я ткнул карандашом в точку на карте.
Крейсер медленно терял инерцию. Руль работал исправно. Из машины сообщили, что винты в порядке, но сильный удар слышали и там. Начались всяческие догадки. Снова и снова проверял свои расчеты. Все правильно. Крейсеру вновь дали ход. А через полчаса на мостик поднялся радист и подал комфлоту депешу. Орлов, подсвечивая тусклым фонариком, прочел, подозвал командира:
— Николай Николаевич! Все ясно, в Крыму сильное землетрясение, эпицентр в Ялте.
А я все еще обливался лотом. Хорошо, что было темно и никто не заметил моего волнения. Теперь уже не поминали штурмана и не требовали быстро показать наше место на карте. Начальство отправилось с мостика по каютам, а мы с командиром удалились в рубку. Видя мое понурое настроение, командир сказал:
— Давайте, штурман, приляжем на часок. И не переживайте: в море всякое бывает.
Так моя штурманская практика пополнилась знакомством с землетрясением на море.
Несмотря на задержку в пути, в точно назначенное время, ровно в 8 часов, крейсер отдал якорь на Сочинском рейде. Побывать на берегу нам не удалось, ибо через час вахтенный сигнальщик громко доложил с мостика: «Катер под флагом начальника Морских сил СССР отвалил от пристани!» Сыграли «большой сбор», команда выстроилась во фронт, караул и оркестр вызваны на ют. К трапу подошел катер, и на палубу быстро поднялся Р. А. Муклевич, впервые прибывший на Черноморский флот после вступления в высокую должность. Крейсер немедленно снялся с якоря и взял курс на Севастополь.
Муклевич поздоровался, обошел строй моряков и поднялся на мостик, где и оставался до глубокой ночи.
[107]
Новый наморси оказался общительным и пытливым человеком. В Севастополе он побывал на многих кораблях, тепло беседовал с моряками, выходил в море, на деле проверял выучку экипажей. Мы быстро убедились, что это талантливый, мыслящий организатор, у которого сложилось свое твердое мнение о путях строительства флота.
***
Весна 1928 года запомнилась мне дипломатическими хлопотами. Нашу страну посетил король Афганистана Амаяула-хан. Советское правительство устроило ему торжественную встречу. С Афганистаном у Советского Союза к тому времени установились хорошие отношения. Из нашей страны король должен был отбыть на турецкой яхте «Измир», которая направлялась в Севастополь в сопровождении двух турецких же канонерских лодок. Мне было поручено встретить эти корабли на границе наших территориальных вод. Лоцмана почему-то не назначили, я выполнял его функции. Правда, вход в Северную бухту Севастополя не представлял никаких трудностей, надо было идти одним курсом — прямо по створу Инкерманских маяков.
Погода была свежая, и уже на пути к кораблям мой белоснежный костюм я был одет по форме № 1 — изрядно пострадал от брызг. Еще больше я промок, когда на волне ловил штормтрап — тонкую веревочную лестницу и по ней взбирался на высоченный борт океанской яхты. Поднявшись на палубу, я от имени командующего флотом поздравил командира отряда с прибытием и указал на карте место, отведенное для стоянки кораблей. Турецкий офицер, разглядев мои командирские нашивки, долго извинялся, что заставил меня подниматься по штормтрапу, объясняя свой промах тем, что они ожидали лоцмана, а не представителя командующего флотом.
Приехавшая к тому времени в Севастополь королевская чета разместилась на яхте. На меня возложили роль офицера связи при королеве Сарайе. Обязанности мои были несложные, но достаточно нудные. Являлся я на яхту к подъему флага. Королева, конечно, еще спала. Приходилось без дела торчать на палубе. Часов в десять королева приглашала меня к завтраку. Мне подавали солидную рюмку коньяка и две галеты. Видимо, предполагалось,
[108]
что я уже где-то завтракал. Оставалось лишь с тоской вспоминать кают-компанию крейсера. Весь день королева сидела на палубе в шезлонге, рассматривала в бинокль город и заставляла меня рассказывать о всех памятниках и старинных сооружениях, которые попадались ей на глаза. Королева прекрасно говорила по-французски, я очень плохо, но мы все же понимали друг друга, хотя она иногда от души смеялась над моим произношением. Это была красивая, очень изящная и умная женщина, но все время пребывать при ее особе было, однако, тяжким бременем.
В двадцатых числах мая яхта «Измир» под гром орудийного салюта покинула Севастополь. Наши летчики, сопровождавшие яхту в качестве почетного эскорта, очень эффектно сбросили на корму, где находился Аманула-хан и вся его свита, два большущих букета живых цветов. Мы долго потом восхищались: молодцы летчики, умеют бомбить корабли.
Вслед за «Измиром» в Турцию должны были направиться «Червона Украина» и три наших эсминца. При подготовке к походу в Стамбул возникла неожиданная проблема. С нами собирались идти некоторые большие флотские начальники. Показалось неудобным, что на одном крейсере вдруг окажется так много высоких чинов. Было принято решение: всем, кроме командующего флотом и еще нескольких официальных лиц, сменить знаки различия. Так некоторые флагманы (по-современному адмиралы) оказались вдруг значительно ниже по служебной категории. Поскольку предполагалось, что многие из нас в Стамбуле будут приглашаться на разные приемы, нам объявили, как звучат турецкие чины, соответствующие нашим. Я, таким образом, приравнивался к турецкому юзбаши. «Разжалованные» начальники со смущением поглядывали на свои новые нашивки. Но оказалось, что и те нашивки, которые оставались у нас на рукавах, удивили турок. Во время банкета на старом турецком крейсере «Гамидие» я оказался рядом с пожилым стамбульским чиновником. Хотя и с большим трудом, но мы нашли с ним общий язык. Мой собеседник загляделся на золотые нашивки сидевших неподалеку от нас Орлова и Окунева.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
