Ненавижу, когда со мной так разговаривают. Надо поставить его на место. Поэтому я говорю:
– Ты сейчас произнес это с таким апломбом. Пожалуй, мне следовало ответить так, словно Уильямс – безвестный колледж, о котором никто и не слыхал. Сказать что-нибудь типа: «Уильямс? Это такое сельскохозяйственное училище? В Айове? С двумя сотнями студентов?» Разумеется, Уильямс хорошо всем известен. Так что нечего выставлять меня дурочкой.
– А ты сама, где училась?
– В БРАУНЕ!
Он поднимает брови, словно ему нравится то, как легко я срываюсь с тормозов. Я довольна тем, что мой шутливый тон его не оттолкнул – ведь с парнем, который не воспринимает беззлобного подтрунивания, у меня точно ничего не получится. По мере того как игра продолжается, мы исподтишка поглядываем друг на друга. Я все меньше и меньше думаю о чемпионате и все больше и больше – о парне. На девятой подаче мы знакомимся. Его зовут Даррен.
Болельщики на десятой трибуне издают вопль, когда Берни Уильямс добегает до базы. Потом Уэйд Боггс наносит удар, счет становится 7:6 в пользу «Янки», и парни улюлюкают и орут так, словно наступило второе пришествие. Я размышляю о том, что бейсбол напоминает секс: в этом виде спорта энергия на всем протяжении матча распределяется неравномерно. Время от времени наступают такие вот приливы возбуждения, за которыми следует короткое затишье, а затем – очередной всплеск.
Во время одного из периодов затишья я бросаю взгляд на Даррена и нарочито игриво говорю:
– А с тобой весело смотреть бейсбол.
– Ах, Ариэль, Ариэль! – откликается он притворно-страстным тоном, однако я чувствую, что это не совсем шутка.
«Янки» выигрывают матч, и все в баре обнимаются и целуются, потому что теперь счет в чемпионате сравнялся. Я целую какого-то старого мужика, сидящего на ящике, а потом выжидательно смотрю на Даррена. Но он меня не целует. Он просто улыбается. Мы выходим на улицу, и Даррен зажигает сигарету. Я замечаю, что он как-то неловко ее держит, словно он не настоящий курильщик, и догадываюсь, что он, возможно, начал курить, чтобы лучше вписаться в актерское окружение.
Я спрашиваю, не проводит ли он меня до метро, и, когда мы доходим до станции, прислоняюсь к входной двери и устремляю взгляд вдаль, стараясь потянуть время. Мой провожатый некоторое время смотрит на меня, а потом обхватывает мое лицо ладонями и страстно целует меня, словно желая совратить прямо на месте. С каждой секундой этого долгого поцелуя я все больше впадаю в прострацию и начинаю думать о том, что «Янки» вполне могут победить на чемпионате. Я спрашиваю себя: будем ли мы тогда с Дарреном отмечать победу вместе, и насколько это окажется романтично, если только вообще будет?
Вдруг он перестает меня целовать и спрашивает:
– Может, нам сходить куда-нибудь?
Я решаю изобразить неприступность.
– Не знаю, – говорю я. – Вообще-то уже поздно. Мне, наверное, пора садиться в электричку и ехать домой.
– Ладно, – отвечает Даррен. – Приятно было познакомиться.
«Черт, – думаю я. – Психологические трюки действия от противного никогда не срабатывают».
– Постой, постой, – быстро говорю я. – Я передумала. Давай, правда, куда-нибудь сходим.
Он сообщает, что живет на Пит-стрит, и я замечаю, что это мне удобно. Мы отправляемся в сторону его дома, останавливаясь на каждом углу, чтобы пообниматься. Не знаю, в чем тут дело: в радости ли от лицезрения победы «Янки» или в не по-осеннему теплом воздухе, но я пребываю в невероятно романтическом настроении. Каждый раз, останавливаясь на перекрестке, мы поворачиваемся друг к другу и целуемся. Минут через десять мы подходим к стене с намалеванными на ней словами «Маца[71] Стрейта».
– Ух, ты, фабрика мацы! – говорю я, останавливаясь, чтобы поглазеть на стену. – Ты еврей?
– Наполовину.
«Отлично», – думаю я, а в слух говорю: – Я тоже. Можно поцеловать тебя около фабричной стены? Это меня здорово подзаведет.
– Конечно.
Я подталкиваю Даррена к стене и прижимаюсь к нему всем телом. Я – еврейская Линда Фьорентино из «Последнего совращения», замешивающая хлеб его страданий. Мое Красное море расступается перед его вздымающимся жезлом, и я начинаю надеяться, что сегодняшняя ночь запомнится мне надолго.
Даррен живет в удивительно чистой квартире с двумя спальнями. Когда я хвалю его за аккуратность, он отвечает, что его соседка-консьержка за плату пускает сюда постояльцев каждые два дня и что он всегда после себя прибирает. Мы идем в его комнату и ныряем в кровать. Я просовываю руку ему в штаны и вытаскиваю пенис. Он большой, бледный и загнут вправо. Я поглаживаю его, а парень целует мои груди. Через некоторое время он спрашивает, надо ли достать презерватив. Я говорю, что не хочу заниматься сексом, и он выглядит несколько разочарованным. От этого я чувствую себя виноватой, поэтому говорю:
– Можешь кончить мне на грудь.
Даррен улыбается, идет к застекленному шкафчику и возвращается с бутылкой, в которой плещется какая-то дрянь.
– Что это? – спрашиваю я. – Припасенная тобой сперма?
Он хохочет, как над невероятно смешной шуткой и говорит:
– Нет. Всего лишь косметика фирмы «Клиник».
Любовь молодого парня к косметике меня несколько настораживает, и я начинаю задумываться о его сексуальной ориентации. Но потом напоминаю себе, что на дворе у нас девяностые годы.
Даррен устраивается надо мной, и мы вместе натираем лосьоном его пенис. При этом я сжимаю его между грудей как можно сильнее – а это нелегко, поскольку мои руки скользкие от лосьона. Некоторое время он раскачивается взад-вперед и потом кончает мне на шею. Мы лежим рядом, глядя друг на друга. Я улыбаюсь улыбкой кинозвезды, глажу его пышные волосы и говорю:
– Забавно будет, если мы вдруг когда-нибудь поженимся, а потом зайдем однажды в этот винный погребок, и все мужики вспомнят тот вечер, когда мы там встретились.
Даррен щурит глаза, перекатывается на спину и смотрит в потолок. А если вдруг парень отворачивается от тебя и начинает пялиться в потолок, то ясно – что-то не так.
– Только не думай, – говорю я, – я вовсе не имела в виду… я не хотела сказать, что ты действительно женишься на мне. Просто возникла бездумная сиюминутная фантазия, которой мне захотелось с тобой поделиться. Полагаю, девушке не следует делиться с партнером такими фантазиями, потому что это может отпугнуть парня, да?
– В общем, да. – Даррен все так же смотрит в потолок, потом поворачивается ко мне спиной и засыпает.
Я сначала не могу заснуть, обеспокоенная тем, что сказала глупость. Но потом говорю себе, что придаю этому слишком много значения. Я заставила его смеяться. Он останавливался на углах, чтобы поцеловать меня. Мы подтрунивали друг над другом. Когда так здорово проводишь с кем-то время, не стоит беспокоиться о том, что случайно сказала глупость.
