– И что ты говоришь в ответ на это?
– Говорю, что нечестно цитировать тебя вне контекста.
Я не могла не восхититься отцом. В этой чрезвычайно сложной ситуации ему не изменил здравый смысл. Он оказался в затруднительном положении. Подобное способно шокировать родителя-еврея: его ребенок получил Пулитцеровскую премию… за порнографию. Отцовская гордость, вероятно, подталкивала его похвастаться перед сотрудниками моими успехами на новом поприще, а его консервативность и степенность заставили устыдиться сферы моей компетентности.
– Я понимаю, как тебе сейчас трудно, – сказала я.
– Не обо мне следует беспокоиться. О маме. Она предлагает, чтобы мы носили с собой маленькое табло с надписью «Это все вымысел», которое можно будет быстро включать на вечеринках, когда нас спросят, насколько все это соответствует истине.
Придя в тот вечер домой, я нашла в почтовом ящике фирменный конверт «Сити Уик». Внутри лежали три письма, полученные газетой на мое имя, которые переслал мне Тернер:
Дорогая Ариэль!
Друзья называют меня Мэри из-за моей белой кожи. Мне тридцать два года, но я еще не был близок с женщиной. Не подумай, что я – гей. Просто я робкий. Не могла бы ты посоветовать мне, как обрести хоть какую-то уверенность при общении с прекрасным полом? Может, поговорим об этом за стаканчиком? Не пойми меня превратно. Я не собираюсь с тобой флиртовать. Я слишком застенчив для этого. Просто думаю, что ты сможешь мне помочь.
Кристофер Хинкл
Дорогая Ариэль!
Каждую неделю я дожидаюсь твоей колонки, как наркоман – дозы, собака – прогулки, младенец – маминой титьки. Каждую среду после работы я мчусь к ящику с «Сити Уик» на углу возле здания моего учреждения. Лоб у меня блестит от пота, изо рта в предвкушении текут слюни. Я открываю металлическую дверцу, трясущимися пальцами достаю газету, потом спускаюсь в метро, открываю ее прямо на странице с «Беги, хватай, целуй» и расслабляюсь, погрузившись в твой новый рассказ. Дойдя до последней строчки, с тоской понимаю, что пройдет еще семь долгих дней, прежде чем ты снова будешь моей, и сердце мое тоскливо замирает.
Тед Барроу
P. S. Не печатайте этого в газете. У меня есть подружка.
Привет, Ариэль!
Вообще говоря, вполне понятно, с какой стороны банкетного стола ты сидишь, но ты хоть когда-нибудь занимаешься сексом?
Мира Галитсис
Прочтя это, я уже не чувствовала себя так паршиво из-за опубликованных в газете писем. У меня были поклонники, пусть даже они и не писали об этом в рубрику «Почта». И у меня появились друзья, пусть даже я и не встречусь ни с одним из них лично. Перечитав каждое письмо по нескольку раз, я подшила их в папку-скоросшиватель и положила под кровать – на случай плохого настроения, чтобы взбодриться.
Потом я отправилась на встречу с Сарой. Ее учитель музыки, Эван, играл в тот вечер на аккордеоне в «Барби», роковом клубе на авеню Би, куда она и пригласила меня. Придя в клуб, я нашла Сару в первом ряду – она курила и самозабвенно танцевала. Музыка была не похожа ни на что, слышанное мной ранее – поп и джаз одновременно. Да и набор инструментов оказался необычный: скрипка, мандолина, виолончель, электрогитара, фагот и ударные. Эван – высокий, изможденный, с растрепанными темными волосами и бледной блестящей кожей – играл с невероятным азартом. Пальцы его так и мелькали, голова напряженно склонилась, к губам прилепилась сигарета. В промежутках между песнями он наклонял голову, застенчиво объявлял в крошечный микрофон, вмонтированный в аккордеон, следующую песню, иногда просил у слушателей прикурить. Пожалуй, успеху способствовала его внешность – какая-то причудливая смесь двенадцатилетней девочки с крутым рокером, и подобное сочетание ввело меня в заблуждение.
В конце первого отделения мы с Сарой подошли к стойке бара за выпивкой. И тут я увидела, что к нам подходит Эван.
– Привет, Эван! – сказала Сара, помахав ему рукой. – Это моя подруга Ариэль.
– Сара говорила мне, что знакома с тобой, – сказал он. – Я твой большой поклонник.
– Правда? – откликнулась я, распустив от удовольствия губы.
Неслабый взлет собственного эго – была фанаткой, а теперь у самой появились фанаты – и все это за какие-нибудь несколько недель.
Один из музыкантов группы Эвана сделал ему знак со сцены, и тот кивнул в ответ.
– Мне пора, – сказал Эван. – Но после концерта небольшая компашка собирается пойти в бар «Ни Рабл» послушать тяжелый рок. Девчонки, не хотите пойти?
– Вообще-то, – сказала Сара, – у меня свидание с Джоном, но, может, Ариэль хочет.
– О'кей, – согласилась я.
– Отлично, – заключил Эван, отправляясь на сцену выступать в следующем отделении.
– Мне правда понравилось ваше выступление, – говорила я, когда мы с ним шли рядом по улице. Эван вышагивал важной, немного женственной походкой, скорее говорящей о том, что его кумиром был Боуи,[73] нежели о каких-то скрытых наклонностях. – Ты так смешно шепчешь в свой аккордеон.
Он улыбнулся.
– Действительно, наверное, со стороны выглядит смешно. Это получилось случайно. Просто микрофонов не хватало. – Правой рукой он вынул из джинсов пачку сигарет, достал одну, засунул в рот и зажег, а левая рука все это время оставалась в кармане.
– Ты все делаешь одной правой, чтобы сразить меня ловкостью рук? – спросила я.
– Нет, – ответил Эван, вытаскивая из кармана левую руку. Он держал цепочку от ключей, на которой висел маленький баллончик со слезоточивым газом. – У меня палец постоянно на спусковом крючке, так что я наготове, если кто-то захочет пошалить. Я такой тощий, что меня любят доставать всякие бандиты. Меня восемь раз грабили, пока я не додумался брать с собой баллончик.
– Кошмар. Ты всегда был таким худым?
– Угу. Многие думают, мол, это оттого, что я вдыхаю героин, но на самом деле виноваты мои шотландские предки.
– Так ты не вдыхаешь героин?
– Почему, вдыхаю, но я был тощим еще до того, как начал.
Ну вот, еще не хватало: мне приходилось встречаться и с наркоманами, и с пьяницами, но героин – штука посерьезней. Тут стоит призадуматься. Эван, должно быть, заметил, как изменилось выражение моего лица, потому что быстро добавил:
– Я не часто это делаю. Только изредка. Честно говоря, собираюсь завязать.
По крайней мере, человек собирается бросить и понимает, что это для него вредно. Может, я делаю из мухи слона? Мы живем в современном Нью-Йорке. Нельзя судить людей слишком строго.
– Так потрясно встретить тебя во плоти, – сказал он. – Мне немного неловко, что я назвался твоим поклонником. Боюсь, у тебя может сложиться обо мне неверное представление.
