ты, Сысоев! И ты, Степанченко! Вонючий Кабан! Ненавижу! Ненавижу школу! Чтоб она взорвалась вместе со всеми! Как сюда ходить, делая вид, будто ничего не произошло?!..Что делать?!»
«Не терпи, дай сдачи! Я в твои годы умела за себя постоять! Если вмешаюсь, другие дети решат, что ты слабая, и станут крепче обижать!» – этот совет Александра Григорьевна дала пятилетней Любе, пожаловавшейся на приставания агрессивного детсадовца.
«Куда уж крепче, мама! – разрыдалась подросток. – Одно знаю: заступаться в школу ты точно не придёшь».
Поспелова нашла в себе силы встать и, поскуливая от боли, пошла, утирая рукавом слёзы, вниз, к гардеробу.
***
Родители с добрый час вдоль и поперёк ругали правительство, развалившее страну.
Люба мыла посуду, слушая взрослых вполуха. Живот от кулака Тимона ныл, а при малейшем движении отдавал острым режущим снопом боли. На коже образовались лиловые синяки. Сидеть было невозможно из-за удара по промежности. Рот, задетый пощёчиной, опух и потемнел.
У матери на работе опять начались неприятности. Её пытались выжить со станции любой ценой. Сегодня она нашла немало подставных актов и пошла с разбирательствами к начальнику, который не смог дать вразумительного ответа. Родители пили чай, обсуждали случившееся, переживали и накручивали себя. Женщина становилась всё более подозрительной и нервной.
В рабочих тревогах взрослые не видели расстроенной и притихшей дочери. Не заметили, что девочка толком не стала сидеть за столом, что глаза её раскраснелись и опухли от слёз. Впрочем, Любу на Солнечном № 27 давно никто не замечал и её переживаниями не интересовался.
Школьница ушла в комнату, закрыла дверь и встала перед высоким трельяжем. Благодаря широкому зеркалу посередине и двум узким зеркалам-дверцам по бокам Люба могла видеть себя сразу со всех сторон. Она сняла кофту и лиф. На правой груди синели отпечатки пальцев Тимона. Грудь затвердела, припухла и болезненно ныла. На животе темнел огромный синяк.
Поспелова оделась и принялась осматривать лицо: место пощёчины вспухло, синяка нет. Хорошо! Щека болит, но, если завтра заметят отёк, можно спереть на зубы.
Несмотря на раздавленное состояние, Люба не собиралась пропускать днюху Санька. За пятнадцать лет её впервые пригласил на личный праздник ровесник. Там будут ребята, с которыми она желает находиться рядом. Пусть сейчас больно и тяжело двигаться, но у Паши она обязательно будет! Завтра ей станет хорошо. Тихоня улыбнулась и мечтательно зажмурилась.
«А потом наступит понедельник, – прошептал вкрадчиво внутренний голос. – Что будешь делать, дурёха?»
Чёрт! Внутри от одной мысли о школе всё – и тело, и чувства – превратилось в холодный тяжёлый кисель. Тимон после реванша в тёмном тупике, уверенный в своей безнаказанности, будет теперь в насмешках и гадостях превосходить самого себя. О его «цепных собаках» и думать страшно!
Дверь в комнату открылась и зашла мама.
– Дочь, дай листок в клеточку! Посчитать кое-что надо.
– Да, конечно. – Школьница резко шагнула к столу и тут же схватилась за бок от боли.
– Живот прихватило? – прищурилась Григорьевна.
– Да, в столовой что-то не то съела, – поморщившись, выкрутилась старшеклассница.
– Выпей активированного угля, поможет! У нас он был.
– А обезболивающее есть?
– Нет и не будет! Сколько раз говорила: оно маскирует боль, а не лечит!
– А если тупо желаешь избавиться от боли?
– Зачем? Это от проблемы не избавит и не вылечит. Поэтому в доме и нет обезбола – как лекарство оно совершенно бесполезное! Не зря я «ЗОЖ» читаю!
Тихоня вырвала из черновика пару листов. Женщина поблагодарила и пошла к двери.
– Мам? – окликнула подросток. – Тебя в школе мальчики обижали?
– О-о-о! Ещё как! – эмоционально отреагировала она. – Даже били, бывало!
Была задета тема, болезненная для обеих Поспеловых. Александра опёрлась о железные перила кровати и начала вспоминать.
– Поменьше была – гнобили за нищету, безотцовщину и внешний вид. Братьям не до меня – сами отбивались. Едва я подросла да похорошела – грудь налилась, попа округлилась, талия затянулась – одноклассники и соседские парни повадились щупать. Мол, заступиться некому, можно всё: хамить, гадости говорить, руки распускать! Раз пацанва всем классом собралась бить за то, что я заводилу-отличника за патлы оттаскала. Он меня голожопой вошью назвал, а я его – за уши. Ну и скучковались подпевалы наказать, чтоб место знала.
Люба внимательно, обратившись вся в слух, смотрела на маму.
– Как щас помню. Выхожу к восточной калитке (тоже в седьмой школе, дочь, я училась), а там – вся пацанская рать из класса стоит и битый запевала во главе. «Готовься, щас бока намнём!» Отвечаю: «Бейте! Потом я вас по одному переловлю и все рёбра посчитаю!»
– И?! – Люба с восхищением глазела на родительницу. Женщина печально вздохнула.
– Крепко отдубасили! Две недели с печки слезть не могла.
Дочь сочувственно опустила глаза и непроизвольно коснулась рукой пострадавшей груди.
– А когда очухалась, то в школу не пошла. Караулила в кустах по вечерам каждого, кто меня бил. Чтобы пацан непременно один оказывался. Многим я тогда волосню с черепушек повырывала!
– И тебе удавалось побить парня?! – изумилась десятиклассница.
– Ох, доченька! Я знала назубок – если не я, то меня! Сейчас мужики тише на Кубани стали! Приезжих много, они-то местных хорошо разбавили. А раньше?!.. Если заступиться некому, то ноги каждое дерьмо радо вытереть. Вот и дралась как сумасшедшая, потому что выбора не было!
Школьница понимающе закивала.
– Через время опять кто-то начал одноклассников подбивать, но ему ответили: «Нет уж, Шурка по одному отловит!» Вот так я себя и отстояла.
– Сильная ты, мама! – улыбнулась Люба. – А я не в тебя.
– Да, знатная была я драчунья! – загордилась женщина, не заметив скорби подростка. – И сейчас прорвусь назло станционникам – не дам козлиным рожам себя подставить! Поэтому, доченька, с мальства повторяю: ни на кого не рассчитывай! Чтобы боялись тебя, а не родителей!
Александра вышла из комнаты. Люба, расстроенно вздохнув, осторожно прилегла на кровать, стараясь не спровоцировать пострадавшее тело на новые приступы боли.
Девочку заботили две вещи. Во-первых, как после тумаков Тимона выжить в школе. Тихоня жутко стыдилась, что её снова побили. Что заткнули рот, едва она его расхрабрилась открыть. Обидно, что Люба пошла не в мать. Тонкая как тростинка, стеснительная, щупленькая, она не являлась драчуньей да забиякой в силу природных качеств. Во-вторых, Поспелова из гордости прятала душевные муки. Это не всегда удавалось, однако школьница умудрилась в глазах сверстников закрепиться в образе человека, равнодушного к чужим выпадам.
Равнодушие было полностью показное. Поспелова не умела и боялась дать сдачи, унижение и хамство переносила тяжело. Стремясь скрыть слабость, она никогда никому не жаловалась, не просила помощи, как
