Дорота. Ты минималист, правда?
Януш. Свои книги я заведомо пишу не ради денег. Это относится и к «Одиночеству в Сети», которая, между прочим, по числу проданных экземпляров стала моим самым большим финансовым успехом. Я считаю, что если у меня хватает на багет и вино, то и достаточно, а все остальное — излишество.
Дорота. Мы были во Франкфурте, на твоей малой родине. Хочешь ли ты еще что-то сказать о местах, которые важны для тебя? Полагаю, аэропорт должен быть особым для тебя местом, так как ты постоянно откуда-нибудь прилетаешь, куда-нибудь улетаешь.
Януш. Аэропорт важен, но как раз во Франкфурте аэропорт важен для всех, потому что его нельзя не услышать.
Дорота. Ты слышишь самолеты?
Януш. Я слышу их как раз чаще всего в бюро, хотя моя квартира и находится неподалеку. Некоторые самолеты пролетают прямо над зданием бюро. Жители Франкфурта привыкли к самолетам и любят свой аэропорт, потому что он приносит городу славу и популярность, он ведь огромен, каждую минуту здесь стартует или приземляется самолет. Ну и конечно же, он является крупнейшим работодателем в городе. В стране с очень высоким, восьмипроцентным, уровнем безработицы такой работодатель играет важную роль. У немцев по сравнению с другими членами Европейского Союза самая высокая безработица, отсюда следует, что о таких работодателях помнит все немецкое общество. А франкфуртский аэропорт со всеми фирмами, которые сотрудничают с этим аэропортом, дает работу сорока тысячам человек. Это настоящий гигант. Пристроенный к нему второй терминал чуть ли не в восемь раз больше, чем два польских терминала, вместе взятых. Аэропорт во Франкфурте по экономическим соображениям важен и для меня. Я рад, что мне до него совсем недалеко -- пятнадцать минут езды от бюро, если нет пробок. Поэтому я могу часто бывать в Польше и жить размашисто — поехать после работы в пятницу в аэропорт во Франкфурте, прилететь в Варшаву по делам, связанным с моими книгами, а вылететь в понедельник в 6.35 обратно в Германию, чтобы до 9.00 вложить карточку-пропуск в считыватель в вестибюле своей фирмы и продолжить работу. Это очень удобно, ведь, например, если бы я жил в двухстах километрах от Франкфурта, то было бы намного сложнее.
Дорота. У тебя есть ощущение, что ты разрываешься между Польшей и Германией? Особенно теперь, когда ты больше времени проводишь здесь?
Януш. Именно теперь я ощущаю это в гораздо меньшей степени. Я рассматривал этот разрыв как рану, потому что для меня отъезд из Польши был решением негативным. Даже в те времена, в 1987 году.
Дорота. Но необходимым?
Януш. Да, необходимым, хотя я не был убежден в правильности решения уехать из Польши. Это было не так, будто я хотел выбраться отсюда, словно из какого-то затруднительного положения. Я привык к польской ментальное™, в Польше есть люди, которых я люблю, чье отношение к жизни понимаю и над чьими шутками смеюсь. Здесь могилы моих родителей.
Дорота. Здесь, то есть там...
Януш. Под «здесь» я имею в виду Польшу двадцать лет назад. Тогда там было мое жилище — гнездо, которое я вил для своей семьи. И вдруг, по причинам личного свойства, из желания сделать что-то важное в науке, я был вынужден уехать и искренне считал, что отъезд будет временным. Вначале этот разрыв мучил меня. Я не чувствовал себя равноценным гражданином Германии. Немцы, что бы о них ни говорили, несмотря на то что они необычайно терпимы, так называемых аусландеров, то есть иностранцев, не считают равными себе. Это чисто немецкая тенденция к классификации людей по группам, известная еще до Второй мировой войны. Такая установка в какой-то степени у них осталась. К иностранцам здесь относятся по-разному — в Германии намного лучше быть выходцем из Японии, чем из Хорватии или Турции, и еще хуже из Албании. Поляков немцы воспринимают специфически, в силу общих корней, общей истории. С одной стороны, у немцев есть чувство вины, желание возместить полякам причиненный ущерб, но такое отношение влечет за собой курьезную и полную лицемерия политику. Помимо этого, при каждом удобном случае акцентируется внимание на происхождении поляков, чье государство образовалось на немецких землях, таких как Западная Пруссия, или Поморье, либо даже Восточная Пруссия, то есть Вармия и Мазуры. Немцам кажется, что эти земли принадлежали им, и потому взаимоотношения с поляками часто строят на предположении, что они принимают к себе своих же. Я лично это специфическое немецкое лицемерие почувствовал на себе в начале своего пребывания, когда должен был подтвердить свой диплом и научную степень в Германии. В принципе мой работодатель считал эту степень равноценной немецкой, но я хотел выполнить официальные формальности, потому что не связывал свою профессиональную жизнь только с одной фирмой. У меня не возникло никаких проблем с подтверждением научной степени, потому что я защищал диссертации в Варшаве и Лодзи. Таких проблем не было также у выпускников Оиольского университета. Зато они были у моих польских коллег, которые окончили знаменитый Ягеллонский университет в Кракове. Такие отношения господствовали в те времена, сегодня, правда, ситуация несколько изменилась в связи с предписаниями Европейского Союза. Кроме того, я терпеть не могу, когда, например, в кабинете чиновника ведомства по делам иностранцев мне настойчиво дают почувствовать, что я нахожусь где-то на рубеже первой и второй лиги, и всячески демонстрирует свое превосходство. Болезненным элементом моего разлада было незнание немецкого языка. Настоящим кошмаром стало для меня выполнение всяческих формальностей, например проставление отметки о прибытии, поскольку немецкие чиновники не хотели пользоваться английским. Поэтому чаще всего, приходя в какое-нибудь учреждение, я спрашивал: «Вы говорите по-польски?» — чиновник отрицательно мотал головой. «А по-русски вы говорите?» -снова отказ. «А по-английски?» Так и не получив ответа, я задавал последний вопрос: «Значит, вы говорите ТОЛЬКО по-немецки?» — чтобы дать ему понять, что теперь уж он просто обязан принять мой ломаный немецкий или, точнее, ломаный немецкий, вдоволь приправленный жестами. И это приводило к тому, что моя позиция в подобных разговорах становилась чуть более комфортной. Этот начальный период был очень трудным.
Дорота. А на собственной шкуре ты когда-нибудь ощущал, помимо этих встреч в учреждениях, что к тебе относятся немного хуже, например на работе?
Януш. Нет, в Институте Байльштайна, куда я приехал на работу изначально, никогда ничего подобного не случалось. Ко всем относились одинаково, у нас были одинаковые условия работы. Нам платили одинаковые зарплаты, которые зависели только от стажа, — у меня была ставка не хуже, чем у коллеги-немца, принятого на работу в одно время со мной. Я навязал себе страшный режим работы, но это был мой индивидуальный выбор, ведь я хотел показать, что решение принять меня в бюро было правильным. И прежде всего я хотел заслужить продление контракта.
