Читаем без скачивания Аритмия чувств - Мария

Дорота. Что ты ценил в брате?

Януш. Вначале его силу. Он был самым сильным во дворе и даже во всей округе. В подростковом возрасте это, несомненно, повод для восхищения. Потом я понял, что физическая сила — вполне тривиальный атрибут. Брат это понял намного раньше, чем я. Позже он импонировал мне умом и тем, что достигает в жизни того, чего и я хочу достичь. И раньше меня. Правда, я всегда

упускал из виду тот факт, что он просто старше. Но это чувство восхищения братом было важным и мотивирующим для меня.

Дорота. Почему вы так редко видитесь теперь? Пишете ли друг другу? Вы откровенны друг с другом? Или мир и жизнь разделили вас?

Януш. Мы встречаемся не так уж часто, частоту этих встреч определяют наши занятия. У него нет повода прилетать во Франкфурт, а я приезжаю в Торунь только тогда, когда мне это позволяет время. Поэтому мы пишем и звоним друг другу. Думаю, что большинство братьев, живущих в разных городах Польши, не более близки друг с другом, чем мы. Я отлично знаю, что является сутью его жизни, а он — что является сутью моей. Ничто нас на самом деле не разделило, и уж никак не географическая отдаленность. Границы — не более чем условность, они — вопрос соглашения, притом не нашего. Однако сегодня, в эпоху Интернета и сотовой связи, это почти ничего не значит. Достаточно того, чтобы у него в Торуни и у меня во Франкфурте-на-Майне не отключили ток, а в последние годы это случается крайне редко.

Дорота. Кто был более яркой индивидуальностью? Когда ты понял, что являешься самостоятельной личностью?

Януш. Мы не сравнивали себя в этом отношении. Так я думаю, во всяком случае. Для нас индивидуальностями были наши родители. Собственную же личность я открыл, когда мой брат слишком долго занимал туалет, а мне необходимо было туда попасть. Банальная ситуация, но именно так и было. Потом я узнал, что он в этом туалете курил.

Дорота. Что делает сегодня твой брат?

Януш. Преподает химию в торуньском лицее. Он знает химию лучше, чем некоторые знают дорогу домой. Я уверен, что он заражает красотой химии многих молодых людей. Если это так, то он делает это также и от моего имени.

Дорота. Тем не менее я все более утверждаюсь в мысли, что ты одинок. Будто заперт в какой-то башне.

Януш. Порой я подвожу итоги, по разным поводам. Есть в жизни такие моменты, которые напоминают, что часики тикают, и тогда, по случаю дня рождения или Нового года например, задумываешься: а что дальше? В такие минуты я размышляю о том, что, может, действительно одиночества в моей жизни слишком много. Не случайно в моих книгах появляется мотив одиночества, мотив борьбы с одиночеством и выхода из него. Очень часто я одинок по собственному выбору и не чувствую себя покинутым — в этом принципиальная разница. Ведь многое необходимо делать именно в одиночестве, и, собственно говоря, самые важные вещи в жизни, если взглянуть на философию, на научные теории, люди придумали, будучи одинокими. Но тогда это одиночество, которое выбрано сознательно. Это всего лишь разновидность отшельничества, хотя в Соединенных Штатах отшельничество рассматривают как болезнь личности. Ей даже определили место в классификации психических заболеваний. Американцы любят классифицировать все случаи отклонения от нормы, поэтому и отшельничество оказалось в их списках. Но если у тебя нет ощущения покинутости, если одиночество носит кратковременный характер либо выбрано осознанно, то это и не одиночество вовсе. Я сам выбираю свое одиночество и заполняю его различными действиями. Это мой выбор, хотя порой мне и хотелось бы, чтобы кто-то был рядом и, пока я работаю за компьютером, мог помассировать мне плечи или при-

нести стакан чая. И чтобы я мог с кем-то поделиться своими сомнениями. Однако мой компьютер находится в бюро, так что все это маловероятно (смеется). В моей жизни нет этого кого-то. В то же время я не чувствую себя одиноким в обычном смысле слова. Одиночество -хроническая простуда души. Одинокие люди, что доказано, на самом деле часто мерзнут. Многие из них, вместо того чтобы идти к психиатру, идут к терапевту, они промерзли изнутри, и не согреть их ни одеялом, ни алкоголем. Это своего рода вирус, потому что, стоит им только найти родную душу, все болезни у них проходят в одночасье. Нынче это называется психосоматизмом. Нельзя лечить тело, позабыв о душе, и наоборот. У большинства польских врачей, к сожалению, совершенно иной подход к своим пациентам, на самом деле они их просто не интересуют. Причина — в отсутствии времени на эмпатию, и такое отношение не удивляет, если взглянуть на то, как они зарабатывают и как интенсивно вынуждены работать. Они обязаны принять определенное количество пациентов за как можно более короткое время.

Дорота. Тогда они не должны быть врачами.

Януш. На мой взгляд, твоя оценка в этом случае чересчур сурова. К сожалению, такова действительность. Не знаю точно, но, кажется, не проводилось социологических исследований, чтобы определить, сколько людей становятся врачами по призванию.

Дорота. Точно так же, как ксендзами, — немного.

Януш. И эти люди просто вынуждены заботиться о своем существовании. Зачастую они работают в нескольких местах: в поликлинике, больнице, в службе скорой помощи. Подозреваю, что им не хватает времени на проявление эмпатии, даже если она есть внутри.

Дорота. Как ты думаешь, что чем человек старше, тем он хуже переносит одиночество?

Януш. До определенного момента одиночество просто пропорционально числу прожитых лет, но внезапно наступает своего рода пик, или энергетический кризис, когда, например, кто-то уходит на пенсию и попадает в абсолютную яму. Лишь немногие способны найти себе в этот период занятие, чтобы быть полезными. Возможно, мое писательство и есть тот запасной путь, на который я въезжаю своим локомотивом после перевода стрелок, это форма спасения от подобного состояния, когда вдруг исчезнут давление и стресс, которые дает работа. Но я смогу не поддаться одиночеству, поскольку буду понимать, куда двигаться дальше.

Дорога. Но литература не помассирует тебе затылок, не укроет одеялом, не подаст тебе чаю, не поедет с тобой в отпуск.

Януш. Да, это может сделать только близкий человек. Порой я с ужасом замечаю, как мало времени я в состоянии уделить своим родным. Тогда я чувствую дискомфорт и меня терзают угрызения совести, это приводит к тому, что я принимаю решение внести изменения в свою жизнь. В моем случае это решение принимается под Новый год или в день рождения — более существенный рубеж моей жизни. Но сколько раз я давал себе обещание, что не буду писать книг в течение года или же что буду работать над книгой медленнее, и сколько раз не исполнял их! Сегодня совсем другие времена. Все мы функционируем в системе связей. Если я не напишу книгу, издательство не захочет со мной сотрудничать, я подведу кого-то. Раньше на то, чтобы справиться со взаимными обязательствами, по крайней мере, отводилось гораздо больше времени. Помню, как я когда-то писал научные статьи в журнал и от написания такой статьи до ее издания проходил год. Нужно было этот материал отправить почтой в Штаты, затем возвращалась уже статья, предназначенная для авторской корректуры, которую я тоже отсылал почтой, потом мне присылали гранки. И не было места убийственной современной спешке. А теперь все посылается через Интернет, можно одновременно править и отдавать в печать пять статей. Мы живем в страшной спешке и потому люди не так мучительно ощущают одиночество, ведь они работают на самых высоких оборотах. Одиночество — серьезная болезнь, а большинство людей этого не сознают. Я сталкиваюсь с разнородными аспектами одиночества повседневно — когда писал «Одиночество в Сети», я прекрасно изучил эту тему. Кроме того, я написал также введение к книге Вой-цеха Кручиньского «Вирус одиночества» — невероятной, прекрасной психологической работе, описывающей явление «хорошего» и «плохого» одиночества и знакомящей читателя с многочисленными его видами. Одиночество, пожалуй, самый большой современный кошмар. Франкфурт — город абсолютных одиночек, это единственный город в Германии, в котором так много магазинов для