Читаем без скачивания Я вернусь через тысячу лет. Книга 3 - Исай Давыдов

Так случайно родилось домашнее имя: Луша, Лушенька.

Лу-у быстро поняла, что это относится только к ней, и стала на это имя откликаться. Но потом, в Зоне отдыха, спросила:

— Почему вы стали звать меня «Луша»?

— Ты заметила, что дома меня зовут «Алик»? — поинтересовался я.

— Заметила.

— А вождя Миха зовут «Миша». Заметила?

— Да.

— У нас так принято. Для купов я «Сан». Для друзей — «Сандро». А дома — «Алик». Если у тебя появилось здесь домашнее имя, значит, тут твой дом, ты тут своя. Нравится тебе это?

Лу-у молча потёрлась носом о моё плечо. Для неё это было равнозначно поцелую. Несмотря на все мои «уроки», целоваться первая она не начинала.

В Зону отдыха мы решили не лететь, а ехать, биолётами. Это, конечно, подольше, но могло создать дополнительный праздник для Лу-у и Даи. Обе уже летали на вертолётах. Но ещё не ездили по земле, не знали прелести быстрой езды, очарования стремительной смены пейзажей. И потому за ужином было решено, что поведём биолёты я и Райко, а на передних местах будут Дая и Лу-у. Со мною поедут родители, а Райко, кроме Даи, повезёт Свету и трёхлетнего сына Димку, которого по такому случаю утречком заберут из интерната и покормят в дороге.

Дим был весёлый парень, любил, когда я подкидывал его к потолку, визжал от страха и восторга, но требовал:

— Ещё! Ещё! Ещё!

Кроме того, он любил кататься на моей шее, звонко цокал и подгонял:

— Но, лошадка! Но!

Для него я был единственно возможной «лошадкой». Ни одной лошади на материке не водилось. Хотя эмбрионы их и лежали в холодильниках каждого звездолёта. Однако нужды в лошадях пока не возникало.

Утром мы вышли на прохладную из-за вечной тени стоянку биолётов у выезда из городского кольца и ждали там Свету и Дима. Потом выяснилось, что Дим капризничал, не хотел вставать, и Света одевала его в интернате сонного.

А на стоянке в это время собиралась вся киберлаборатория. По давней, ещё при мне заведённой традиции, на работу ездили вместе: и веселее, и безопаснее, И среди старых своих друзей — Бруно, Ната, Грицько и Ружены — вдруг увидел я Розиту. И естественно возник вопрос:

— Зачем?

— За репортажем, понятно, — объяснила Розита. — Готовят роботов-разведчиков для урановых пещер. На днях туда пойдут геологи в скафандрах и принесут блоки местной памяти. Остальное почти готово. Надо же отметить!

Розита успела поцеловаться с мамой, по-дружески обняла Даю и Лу-у, и в это время подошла Света с Димкой. Мы стали рассаживаться в два биолёта, киберлаборатория — тоже в два. Я заметил, как глядела Розита на всех нас — самую большую семью в Городе. Глаза её были какими-то пронзительными, жёсткими и сухими. Ни разу не видел я её плачущей. Но сколько тоски и боли было в её сухих чуть-чуть прищуренных глазах!.. Возможно, думала она о том, что место в этой большой семье было предназначено Богом для неё.

Что ж… Для каждого из нас приходит однажды момент просветления, когда понимаешь, что спрос за несбывшееся — прежде всего с себя самого… У меня это уже было. Теперь, видимо, у неё.

Волна острой жалости захлестнула меня. Впервые за всё время нашего знакомства мне стало до боли жалко Розиту. И я отвернулся. Чтоб она этого не заметила и не поняла. Её, неизменно гордую, жалость в моих глазах могла бы только унизить.

В биолёте я сразу вложил в маг кассету с шопеновскими вальсами и «Венгерскими танцами» Брамса. Для Лу-у… Пусть праздник движения будет для неё одновременно и праздником музыки. Жизнь дома пока не оставляет на это времени. Нет возможности просто сесть и послушать. И не устроишь музыку в птичнике. Какие уж вальсы под постоянное кудахтанье наседок и вопли горластого петуха?

Зато когда мы летели в этот раз через море, я включил «Лунную сонату» и выводил прямо из городской библиотеки на экран подобранные лунные пейзажи Куинджи, Айвазовского, Крамского, Шишкина и более поздних художников. А затем — просто видовые фильмы с Луной. И тихо, неспешно рассказывал о лунных ночах на далёкой земле, откуда пришли сюда все «сыны неба», о низеньком глухом лохматом и замкнутом человеке, которого звали Люд-виг, который всю жизнь сочинял музыку и смог сочинить такую волшебную, лучшую на свете музыку о лунных ночах. Для Лу-у это был первый рассказ о сочинении музыки. До него она считала, что музыку умеет сочинять только Розита.

Земную Луну моя жёнушка обозначила на «глобе» очень точно: «найт сан» — ночное солнце. Лучше не придумаешь! И тут же подарила это имя мне:

— Моё ночное солнце — это ты, — сказала Лу-у. — С тобой всегда светло.

Похоже, она родилась поэтом. А стала вот птичницей…

Вылетели мы в Город засветло, а прилетели в темноте. Потому что шли навстречу ночи. И когда появились в темноте огни Города, и я выключил музыку, Лу-у тихо подвела итог:

— Ты уже колдун, — сказала она. — Если для всех купов ты сделаешь то же, что сегодня для меня, все скажут, что ты колдун.

Теперь она слушала светлые грустные вальсы, смотрела во все глаза на разбегающиеся перед нею изумрудные леса нашего Материка, быстро оглядывалась на голубые лужи в придорожных кюветах, оставшиеся после ночного дождя, и ждала рассказа о человеке, сочинившем эти светлые мелодии.

Однако рассказывать ей сейчас о наполненной терзаниями жизни Шопена я не решился. Сзади сидели мама и Михаил. Лекция о композиторе показалась бы им неуместной. А один деликатный вопрос к Михаилу вертелся у меня со вчерашнего вечера. И, может, лучшего времени задать его не представится.

— Знаешь ты геолога Сергея Агеева? — спросил я, повернув голову к Михаилу.

— Как не знать? — Тушин пожал плечами. — Я всех тут знаю. Это моя работа.

— Он как, в порядке?

— У тебя был шанс в этом усомниться?

— Вчера. По рекомендации Совета я говорил с ним о перспективах по урумту. Мне показалось, он чего-то не понимает.

— А конкретно?

— Хочет снабдить «курсантов» топорами. Для колки дров. И охотничьими ножами. Но если «курсанты» привезут в племя охотничьи ножи, вождь Вук обидится на меня. Отношения с племенем не улучшатся, а испортятся. Вук однозначно просил: никому больше таких ножей не давать! В племени только один нож — тот, что я сбросил Вуку с вертолёта. Наверняка символ власти… Но на Агеева мои доводы не произвели впечатления. Потому я и спросил, в порядке ли он.

Тушин нахмурился, помолчал, ровно ответил:

— Не Агеев будет определять, что возьмут и что не возьмут с собой «курсанты». Я попрошу Фёдора…

— А как вообще Агеев сюда попал?

— Тёмная история! — Тушин грустно вздохнул. — Как сюда попал твой лучший друг Верхов? Кто ему посодействовал?

— Выходит, я.

— Ну, и Агееву тоже кто-то. По словам командиров второго корабля — начальник вашего «Малахита». Родственник… Мальчик рос без отца. Вот ему и устроили карьеру… Оба командира по сей день мучаются: привезли дуролома. Он и на дежурстве в космосе как-то себя обнаружил. И гибель Вано Челидзе тоже, считай, на нём.

— Как?! Вано?

— Да, Вано, — тихо согласился Михаил. — Твой первый наставник… Мы же потом выясняли, анализировали… Самописцы соседней буровой записывали все сигналы. Обычная дублирующая запись… Возникли резкие колебания грунта под самым буром. Надо было немедленно всё обесточить, остановить бур, прекратить давление на породу. И обошлось бы без взрыва, без факела. Вано был бы жив. Законсервировали бы буровую и потихоньку разобрались. Дежурил как раз Агеев. Нурдаль Берг спал. Мы уж не стали всё это афишировать. Какой с дурака спрос? Он же не специально! Перевели его с буровой. Сейчас камешки сортирует. По сути — коллектор. Ну, перепутает камешки — дело поправимое.

«Так вот в чём горе бедной Сумико! — подумал я. — Вот почему она так бесшабашно рвётся из семьи!.. Не разобралась в «Малахите»… Красивый парень, сильный, здоровый… Но «кое-чего» не понимает… Какая же это беспросветная тоска — изо дня в день жить с дураком! И знать, что конца этому не будет!»

Невольно вспомнилась невероятно давняя история, до которой докопался я, когда готовил в школе доклад о Второй мировой воине. Почти аналогичная история! И совершенно уральская. Рассказать, что ли?

— Хочешь неизбитую историческую аналогию? — спросил я Михаила.

— Давай! — Тушин кивнул. — Историю люблю. Может, потому что плохо знаю?

— В девятьсот сорок втором, — начал я, — тысячи российских девчат добровольно пошли в противовоздушную оборону. Прежде всего — в Москву. К концу войны в Московской противовоздушной обороне служили двадцать тысяч девушек. Половина — добровольцы. Три четверти добровольцев — уралочки. Отбирали их жёстко, просеивали через мелкое сито. В Нижней Салде военком пригласил к себе тех, кто уезжает, и предупредил: «Мы лучших отобрали. Вы сливки местного комсомола. И по тому, как вы себя покажете в армии, будут судить: можно девчат брать на фронт массами или нельзя».