могло указать на прошедшее время, – это ранки от укусов, уже покрывшиеся корочками.
«Получается, пиявки все же были на самом деле». Он принялся исследовать ранки. Как правило, укусы пиявок заживают медленнее обычных ран, однако, учитывая содействие синего люксина, Кип прикинул, что находился в состоянии помраченного сознания все же меньше недели.
Чувство голода потеряло былую остроту. Кип ощущал внутри странную чистоту и безмятежность – вероятно, так чувствуют себя святые или аскеты, а также те, кто окончательно слетел с катушек. Не такую ли ясность ощущает душа, расставаясь со своим земным пристанищем?
Он шел по джунглям в течение часа, прежде чем осознал, что совершенно гол. Когда он понял это, его первая мысль была не о приличиях, а о безопасности: кожа дает плохую защиту в полном лишений путешествии по джунглям.
Не останавливаясь, Кип принялся извлекать. Сперва попробовал зеленый – его вокруг было столько, что это был самый очевидный выбор. Однако вскорости Кип отказался от этого цвета: зеленый люксин слишком тяжел и слишком груб, чтобы носить его на теле. Потом он набрел на лужайку, поросшую ослепительно-желтыми трубчатыми цветами, и остановился. Он сделал несколько попыток сплести ткань из желтого, но постоянно терял тот трудноуловимый идеальный момент, когда желтый люксин еще сохраняет прочность, до того, как успевал собрать достаточно большое количество. Чем меньше желтого ты пытаешься сделать твердым, тем это проще.
Лучи заходящего солнца осветили клочок паутины, и Кип был зачарован ее красотой. Вот крошечная мошка залетела в сеть и застряла там. Паук двинулся к ней, чтобы завладеть своей жертвой, – но Кип не мог отвести глаз от самого плетения. Он протянул к паутине сверхфиолетовое щупальце, гораздо более ловкое и аккуратное, чем его собственные пальцы.
Направляющие нити паутины были прочными, словно стальные тросы, а на промежуточных висели маленькие капельки клейкой жидкости, в которой помещались излишки нити, смотанные клубком. Благодаря этому липкая нить могла поддерживать натяжение всей конструкции, но при этом предусматривала слабину, чтобы паутина при резком контакте не порвалась, а уступила нажиму, завлекая и опутывая собой насекомое.
«Сверхфиолетовый… Ответ кроется в сверхфиолетовом. Не в смысле паутины, а…» Кип чувствовал, будто отдельные элементы задачи витают вокруг его головы, совсем рядом. Еще чуть-чуть…
Солнце село, и Кип вдруг ощутил холод. Он даже не сделал себе убежища!
Всю ночь он просидел в тупом оцепенении. Когда солнце поднялось вновь, задача была решена.
Кип сплел сверхфиолетовые нити в крошечные колечки, связанные цепочкой. Ему даже не потребовалось замыкать их, как делают кольчужные мастера, – он попросту извлекал идеальные колечки, уже сцепленные друг с другом. Таким образом, в его цепи не было слабых звеньев. После этого он затопил готовую форму желтым люксином. Чтобы запечатать его, ему пришлось прикоснуться волей к каждой из крошечных петель. На это ушло полчаса. Всего-то.
Вторая цепочка далась намного труднее: каждую петлю нужно было продеть сквозь две петли на первой цепочке. Спустя час у Кипа были две соединенные вместе прядки желтой люксиновой кольчуги… Два невозможно коротких ряда желтого люксина. В этот момент Кип чуть было не сдался.
Он сидел, устремив перед собой невидящий взгляд. Мыслей практически не было. Вода ручейка с журчанием проносилась мимо на своем пути в море, а он просто смотрел на нее. Открытый люксин еще струился с кончиков его пальцев, и он прикоснулся к воде так, словно та сама была потоком открытого люксина, кровью земли.
На мгновение Кип ощутил самого Орхолама: создателя, превосходящего свое творение – эту землю, – но действующего через него, как если бы все мироздание было потоком открытого люксина в Его руках. В одну секунду, за одну ослепительно яркую белую вспышку – ощущение жизни и света – Кипа пронесло по воде ручья до моря, и дальше к каждой капельке воды, что прикасалась к морю, сверкая в тысячах водяных жил, речных артерий, сияющих энергией. Он был повсюду одновременно – не просто сеточка линий на карте, но вместе с глубиной. Вода поднималась навстречу призыву солнца, рассеивалась туманом, становилась облаками. Вода лежала в глубинах, скребя брюхом о верхушки затопленных городов. Киты и морские демоны, чьих размеров едва хватало, чтобы скользнуть по ним вниманием, – гиганты, шныряющие повсюду, словно мелкая рыбешка, слишком маленькие, чтобы быть заметными для глаза, нежащиеся в свете Орхолама, воспевая Ему хвалу самим своим бессмысленным, бесцельным существованием…
Кип потерял сознание.
Когда он очнулся, на его коленях лежала полоска ткани шириной в двадцать петель. Он выпрямил ноги и подвигал ими, избавляясь от онемения в результате неудобной позы. Вновь посмотрел на полоску ткани. Она словно бы дразнила его. Он ведь не извлекал эти дополнительные ряды, верно? Конечно, он был не в себе, но ему казалось, что он помнит все свои действия.
Взгляд Кипа упал на воду, и он снова прикоснулся к ней, открыв ей навстречу свою волю, – но теперь это была просто вода.
– Я хочу спасти моего отца, – прошептал он.
Молчание.
– Я готов заплатить что угодно, – сказал он.
Но свет не переносит лжи. Кип не услышал ответа.
Еще с молодых лет Кип какой-то частью своего существа ощущал, что рожден для великих дел, – может быть, так чувствуют все подростки. Пусть даже снаружи он выглядел толстым и безобразным, пусть его мать потеряла способность соображать из-за своего болезненного пристрастия; как бы он ни презирал себя, где-то внутри него таилось убеждение, что придет день – тот самый день, – и он сотрясет земные устои. Что какое-то изумительное чудо, скрытое внутри него, будет выпущено наружу. Что у него есть свое предназначение.
Все камни, которые в него кидали, он собирал – и использовал для строительства небольшого алтаря самому себе. Андросс Гайл смеялся, рассказывая ему о Светоносце: «Написано, что он будет «измлада великим»; но, видишь ли… древнепарийское слово «великий» может быть и каламбуром. У него есть и другое значение – «округлый, шарообразный», что в твоем случае… гм-гм…»
Сказано, что он будет убийцей богов и королей.
«Это относится и ко мне».
Сказано, что он будет гениальным цветомагом.
«А почему бы мне им не быть?»
Гэвин сказал: «Не губи себя из-за этой глупости, мальчик. Никакого Светоносца не существует».
И тем не менее Кип продолжал верить. Он хотел верить. Ему было нужно верить.
Янус Бориг сказала ему: «Я пытаюсь нарисовать тебя в виде следующего Призмы – и не могу». А потом, умирая, она сказала: «Теперь я знаю, кто Светоносец».
«Она говорила обо мне! Как же иначе!»
Но вокруг по-прежнему царило молчание.
Кип встал.
