в то же время таким печальным одновременно?
- Все в порядке? – спросил он. - Если ты не хочешь...
- Это хорошо. Я тоже скучаю по этому. - Я прижался к нему, вздыхая от ощущения его рук, обнимающих меня. Мягкому прикосновению его губ к волосам. Он был сильным и теплым, и от него так хорошо пахло. Все это было душераздирающе удобно и знакомо.
Только это.
Этого достаточно, подумал я.
На данный момент.
В ПЯТНИЦУ после Дня благодарения погода испортилась, и по мере того, как темнело небо, портилось и настроение Ника. Он выглядел подавленным, и я понятия не имел почему. Он старался изо всех сил поддержать свою семью, но я чувствовал, что за его веселостью скрывается горе. В предыдущие дни я чувствовал близость с ним, но теперь он снова стал отстраненным, хотя и по-прежнему дружелюбным. Я подумал, не связано ли это с тем, что мы обнимались на диване прошлой ночью, но заподозрил, что за этим кроется нечто большее.
Труви, казалось, тоже чувствовала его настроение, и несколько раз я замечал, как она наблюдает за ним, и выражение ее лица было таким же страдальческим, как и у него. Когда им пришло время уходить, он обнял мать так крепко, что я испугался, как бы он не сделал ей больно. Я с удивлением увидел слезы на его щеках.
- Ты ведь приедешь на Рождество, да? - спросила она его, вытирая слезы, как сделала бы любая хорошая мать.
- Я бы не пропустил его.
- Ты же знаешь, что можешь взять с собой Оуэна.
Он кивнул, но я видел, что лучше ему от этого не стало. Это подтвердило то, что я уже подозревал: я был лишь малой частью того, что его беспокоило.
Труви, однако, не пришлось удивляться. Труви знала.
- Милый, - сказала она, дотрагиваясь ладонями до его щек, - перестань. Ты здоров сейчас и будешь здоров позже. У нас будет еще много других праздников.
- Мы этого не знаем.
- Я знаю, - сказала она. И снова поцеловала его. - Увидимся на Рождество.
ДЕКАБРЬ обрушился на нас с минусовыми температурами и мокрым, обильным снегопадом, который сорвал все оставшиеся листья с деревьев и повалил ветки на землю. Мы с Ником продолжали выгуливать его собак каждый вечер после ужина, дрожа от холода, обхватив себя руками, чтобы согреться, но тот дух товарищества, который был у нас в День благодарения, исчез. Я начал замечать, как он наблюдает за мной. Иногда казалось, что он ждет, когда я подойду к нему поближе, возьму его за руку, но иногда он выглядел испуганным. Иногда казалось, что я вижу облегчение в его глазах, когда желаю ему спокойной ночи.
Мне потребовалось несколько дней, чтобы собраться с духом, но однажды вечером, когда мы сидели бок о бок и смотрели телевизор на его диване в окружении собак, я смог выдавить:
- Я бы хотел, чтобы ты поговорил со мной.
Он не смотрел на меня. Он едва моргнул. Его единственным движением было медленное поглаживание Бетти по голове.
- О чем?
- О том, что тебя беспокоит.
- Разве это не очевидно?
- Это только потому, что ты болен?
Он фыркнул с отвращением.
- Только потому? Разве это не достаточная причина?
- Но ты так изменился со Дня благодарения.
Он осунулся, злость, которую он пытался на меня излить, внезапно улетучилась.
- Для меня это всегда самое тяжелое время в году - между Днем благодарения и Рождеством.
В какой-то степени я мог это понять.
- Многие люди впадают в депрессию перед праздниками.
- Мне просто тяжело видеть своих родителей и гадать, проведу ли я с ними еще один праздник.
- Нет причин полагать, что ты этого не сделаешь.
- Нет причин полагать, что я это сделаю.
- Ник...
- Ты не понимаешь. Дело не только во мне. Дело в них. Я был молод, глуп и беспечен, а теперь я принес это, эту болезнь, в свою семью, как какое-то проклятие. Я чувствую, как мать наблюдает за мной, а отец взвешивает свои слова.
- Думаю, тебе кажется. - Я понял, что представлял, как люди пялятся на мою отсутствующую руку.
Он покачал головой.
- Это не так.
- Тогда это еще одна причина, по которой ты должен наслаждаться сейчас. - Я глубоко вздохнул и потянулся, чтобы взять его за руку. - Поэтому мы должны наслаждаться.
Он убрал руку, и что-то хрупкое внутри меня сломалось. Одним движением он разрушил каждую крупицу моей надежды. Я ненавидел то, как это было больно.
- Ник?
- У тебя все наоборот. Разве ты не видишь? Именно поэтому у нас ничего не получится. Именно поэтому тебе следует найти кого-нибудь другого. Потому что я не могу просить тебя проводить со мной каждый праздник, гадая, не последний ли он.
- А как же я? Я так понимаю, у меня нет права голоса в этом вопросе?
Он сжал челюсти, но ничего не ответил.
Однако я не мог его пожалеть. Не в этот раз. Я снова и снова соглашался с его доводами, но с каждым разом они становились все тоньше. Как нам обоим удастся исправить положение, когда мы оба несчастны? Чем одиночество лучше счастья?
Я хотел потянуться к нему. Чтобы обнять его, поцеловать и утешить. Чтобы нарушить его границы, пока он не поймет, что я могу ему помочь. Но я не мог смириться с тем, что меня снова отвергнут.
Я встал, оттолкнув Бетти и Бонни.
- Куда ты идешь?
- Домой.
- Почему?
- Потому что я устал смотреть, как ты ведешь себя как какой-то мученик.
- Мученик? - сказал он, вставая передо мной. - Ты так думаешь? Думаешь, я сам это выбрал? Думаешь, я делаю это нарочно?
Теперь он был зол, но я не отступал. Я устал уступать.
- У тебя есть какое-то другое объяснение?
- Я не выбирал быть больным.
- Нет, но ты решил позволить этому определять тебя.
- Ты не понимаешь.
- Я многое понимаю. Ты говоришь, что это касается не только тебя? Что ж, ты ошибаешься. Это касается тебя. Это касается твоих проблем. Не ВИЧ, а твоя решимость позволить ему определять, как ты проведешь остаток своей жизни.
- Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.
- Думаю, да. Ты используешь это как предлог, чтобы оттолкнуть меня снова и
