Две тысячи тридцать долларов.
Пятьсот достанутся Аму в конце этого месяца вместе с золотым ожерельем.
В голове у меня крутятся планы, как мы выживем на чужой земле с такой скудностью. Потребует ли человек, который везет нас в Мюнхен, какую-то оплату? Ам сказал, что все включено, но никогда не знаешь, что произойдет за морем. Жадность — это болезнь, и она не жалеет слабых и отчаявшихся.
Это неважно. Важно только, чтобы мы добрались туда.
Я поднимаю глаза и вижу, как Лейла стоит передо мной, затаив дыхание, ее глаза сияют от новообретённого волнения. Теперь перед ней ясная цель. Что-то прочное, за что можно будет ухватиться и вложить всю свою энергию.
— Мы возьмем две толстовки и три пары джинсов. Этого достаточно?
Я киваю, размышляя.
— Но ничего тяжелого типа одеял или чего-то еще. Это добавит вес.
Она многозначительно смотрит на меня.
— И будет март, когда мы уедем. Погода будет холодной. Можно взять по одной вещи, которая согреет нас.
Я вздыхаю.
— Ладно. Тогда пальто. И нам дадут только один наряд на каждого, чтобы уравновесить тяжесть!
Она надувает губы, бросая на меня грустный взгляд. Лейла была иконой моды. Она была ходячим произведением искусства, которое можно было бы повесить в Лувре, излучая вдохновение. А теперь ее заставляют отказаться от той идентичности, которую она сама себе выковала.
— Мы купим еще в Германии, — успокаиваю я ее, и ее глаза загораются.
— Новые джинсы, блузки. Все. Мы даже устроим moolid36 для малышки Саламы. Праздник для нее, — радостная улыбка озаряет ее лицо, но быстро исчезает, превращаясь в чувство вины. — Нет, все в порядке. Нам не нужно этого делать... тем более, что Хамза...
Качаю головой.
— Это то, чего бы он хотел. Ты и я празднуем рождение его дочери.
Протягиваю руку, и она берет ее.
— Ты моя сестра, и я люблю тебя, — сжимаю руку Лейлы. — Я хочу, чтобы мы были счастливы за маленькую Саламу.
Ее улыбка нежна.
— Счастье начинается здесь, Салама. В этом доме. В Старом Хомсе. Помнишь?
Я помню Кенана и то, как он сидел со мной вчера, пока мое дыхание не успокоилось. Помню желание, проступившее в его глазах.
Желание ко мне.
Мне внезапно становится жарко под свитером, и я пытаюсь отвлечься.
— Так что еще нам нужно взять с собой?
Губы Лейлы растянулись в понимающей улыбке, но я смотрю на нее с вызовом, чтобы она сказала то, что у нее на уме. Затем она опускает взгляд и говорит:
— Наши паспорта и аттестаты об окончании средней школы.
Я киваю.
— Это самое необходимое. Подумай, Лейла, мы на лодке в море. Нам холодно, поэтому у нас есть пальто. Что еще?
— Панадол, — говорит она, и я чувствую, как мои вены превращаются в лед. — Если у нас заболит голова или что-то еще. У тебя ведь еще есть запас, верно?
— Да, — тут же отвечаю я, заставляя свой тон быть непринужденным, и играю с краем свитера.
Конечно, я смогу спасти одну полоску для Лейлы и меня, пока мы не доберемся до лодки. Надеюсь, нам не понадобится больше, и она не узнает, почему мне пришлось торговать нашими запасами, пока мы не приземлимся в Италии. Тогда она сможет ненавидеть меня сколько угодно. Посмотреть на меня так же, как я смотрю на себя в зеркало.
Убийца.
Мой желудок сжимается, и я быстро встаю, пугая Лейлу. Бегу в ванную, мои ноги в носках топают по ковру, прежде чем я добираюсь до раковины и меня рвет. Мои руки крепко сжимают края, кровь уходит из капилляров, когда я рву желчью.
Я ничего не ела два дня, кроме маленького кусочка сухого хлеба. Когда смотрю на зеркало в ванной, я борюсь с желанием не закричать. Кислый привкус обжигает мое горло. Мои глаза налиты кровью, мои волосы клочьями прилипают к потному лбу. Черные тени окружают мои глаза. Я разваливаюсь от чувства вины.
— Салама! — голос Лейлы прорезает тяжелый воздух.
Я опускаю руки в ведро с водой и плещу себе в лицо.
— Салама, — повторяет Лейла, и она хватает меня за плечо, разворачивая меня.
Я встречаюсь с обеспокоенными глазами и мгновенно делаю вид, что все хорошо.
Она крепко держит меня.
— Что, черт возьми, произошло?
Нерешительно пожимаю плечами.
— Кажется, я съела что-то не то.
Ее глаза сужаются.
— Ты ничего не ела, когда вернулась из больницы.
Во рту ощущается кислый привкус.
— Я ела в больнице, — убедительно выдавливаю я.
Прежде чем она успевает что-то сказать, я прохожу мимо нее и возвращаюсь в гостиную, рухнув на диван. Лейла появляется секунду спустя, скрестив руки и скривив губы от волнения.
— Ты что-то от меня скрываешь?
Я стону и наклоняюсь, поднимая и обнимая толстовку. От нее исходит затхлый запах шкафа.
— Нет, нет. Лейла, у меня нет сил скрывать что-то от тебя.
Календула, вспоминаю я, высушенный цветок, который приклеила к своему альбому с моими каракулями рядом. Ярко-оранжевые лепестки. Используется для лечения ожогов и ран. Она обладает прекрасными антибактериальными, противовирусными и противовоспалительными свойствами.
Лейла цокает, но когда я смотрю на нее, она выглядит обеспокоенной.
— Я в порядке, — шепчу я. — Даю слово.
Но я не в порядке.
Самары не было в больнице, когда я приехала на следующий день, а это значит, что Ам отвез ее домой ночью. Мое сердце расширилось, я рада, что оно не сожмется болезненно при виде ее туго забинтованной шеи. Но стыд все еще в моих сосудах и отравляет мою кровь.
Меня зовет пациент, жалуясь на боль в ампутированной ноге, и я бегу к нему, быстро прогоняя тревожные мысли.
Я работаю так же, как и вчера, пока мое зрение не затуманивается, и когда я перестаю работать на парах, я работаю на угрызениях совести. Сегодняшний день приносит волну жертв от бомб военного самолета, которые обрушились на жилой район к югу от Старого Хомса. Как раз по ту сторону от того места, где находится наш дом. Пока, еще на один день, Лейла в безопасности.
Пациенты варьируются от гражданских лиц до пары солдат Свободной Сирийской армии. С помощью Нур я оперирую одного, чья правая рука висит всего на нескольких сухожилиях. Все его лицо искажено болью, но с его губ не срывается ни звука. Вместо этого, сквозь безмолвные слезы и лужу крови, он тихо поет.
— Как сладка свобода.
Разорванные, окровавленные мышцы скручиваются над сломанной плечевой костью, сухожилия розовые и растянутые, как резинка. Мой живот вздымается, но я сглатываю тошноту. Осторожно поднимаю его руку, и когда я смотрю на доктора Зиада, который оперирует рану на бедре солдата, он качает головой. Пациент потерял слишком много крови. Даже ручного переливания было бы недостаточно, и потребовалось бы слишком много времени и усилий, которые можно было бы потратить на спасение другой жизни. Не говоря уже о высоком риске заражения. Наша больница построена не на сохранении конечностей, а на сохранении жизни.
Солдат внезапно перестает петь и смотрит на меня.
— Ты собираешься отрезать его, не так ли?
Я медленно киваю, мои глаза болят от слез. Его форма изорвана, зеленый цвет становится темным от крови. Она просачивается в сшитый флаг революции на его груди, окрашивая белую полосу в красный цвет. Он не намного старше меня, его грязные светлые волосы спутались, а его зеленые глаза блестят от слез. В другой жизни он бы не жил со смертью. Мир был бы его жемчужиной, и с горящими глазами он бы рискнул найти в нем свое место. Он бы читал о войнах и революциях в школьных учебниках, где они оставались бы запертыми. Никогда не в реальности.
Но даже в этой реальности его лицо не выдает истерики. Я предполагаю, что это сочетание шока и минимальной дозы анестезии, которую мы ему дали.
— Сделай это, — выдавливает он.
Его рука внезапно кажется мне очень реальной. Обычно пациенты кричат, умоляя нас спасти их. Все, что они знают, это боль.
