— Как? Я тебя не понимаю. Значит, по-твоему, мы все элементарные частицы, которые думают, что они люди?! — с изумлением воскликнул Зенин.
— Почему бы и нет? Для процессов в мозгу характерна крайняя неустойчивость. Нет ничего невозможного в том, что их течение в каждый момент определяется поведением одного-единственного электрона. Может быть, на него как-то проецируется все, что происходит в организме. В результате он оказывается наделенным сознанием, тождественным нашему, человеческому сознанию.
Мое сознание сейчас — это сознание какого-то одного электрона в моем мозгу (а в следующую секунду, быть может, другого). Говоря образно, я сейчас — электрон.
Я хочу поднять руку, но в действительности я только перескакиваю в атоме с орбиты на орбиту. Но это перескакивание кладет начало лавине процессов, которые действительно заканчиваются поднятием руки.
С этими словами Гирин поднял руку.
— Ну и как по твоей теории, можно ли создать чувствующую машину?
— Нет, невозможно! Это все лишь "перерабатывающие информацию", «функционирующие», но не чувствующие машины. Это все куклы с закрывающимися глазами!
— Но природа все же умудрилась как-то создать "чувствующие машины"?
— То есть, если ты такую машину построишь, машину, в которой процессы так истончаются, что на каком-то шаге зависят от одного-единственного электрона и в машине все проецируется каким-то образом на его психическое начало, то такая машина при определенных условиях может чувствовать…
И Гирин стал всеми силами защищать свою теорию, но все его доводы казались Зенину неубедительными. Они вызвали скорее его досаду, чем уважение. Все же Зенин не отказывался говорить об этом предмете. Космонавты обсуждали его в течение многих дней возвратного пути на Землю. Непримиримое вначале отношение Зенина к умствованиям своего друга сменилось более терпимым, даже сочувственным, когда он уразумел его главные аргументы. Именно: если все процессы в мозгу являются макроскопическими, то поведение человека, по-видимому, всецело должно определяться чисто физическими причинами, во что трудно поверить. Если же процессы в мозгу направляются все-таки отдельными элементарными частицами, которым, однако, отказано будет в обладании психическим началом, то и тогда подлинные причины наших поступков чересчур должны отличаться от наших интуитивных представлений о них. В конце концов Зенин почти согласился с Гириным.
Звездолет «Звездовой» вернулся на Землю намного раньше намеченного срока. Я не буду распространяться о важности добытых им сведений. Упомяну лишь, что одно только изучение "трубчатых камней" положило начало двум новым отраслям монополитовой биохимии. Их практические приложения весьма многообразны. Что же касается до практических приложений догадки Глеба Гирина, то о них говорить преждевременно, хотя они возможны. Кто знает, как поведет себя электронная машина, «балансирующая» на одном электроне? Впрочем, на мой взгляд, научная гипотеза может иметь иное, менее осязаемое, но не менее важное "практическое приложение". Она может побудить нас по-новому взглянуть на вещи, по-новому подумать о вещах самых разных, принадлежащих, быть может, совсем иной области знания. И в ней получать результаты, недоступные прежде.
Планета калейдоскопов
Загадочная лазерограмма
Казалось, что под кораблем простирается свинцово-серый океан, изузоренный замысловатой формы островами. Однако никакого океана не было и на этой планете. В ее порах не сочилось ни капли влаги, а то, что с высоты представлялось водами океана, было в действительности темно-серым базальтом, покрытым большими пятнами какой-то красной руды.
Когда вдали показалась полоса тени, корабль выставил крылья и нырнул в сероватую атмосферу планеты. Теперь космонавты погасили двигатели, и корабль, планируя на своих коротких крыльях, стремительно понесся к одному из кроваво-красных островов, на котором вскоре явственно выступили очертания Паучьего кряжа — разлапистой горной системы.
Вдруг корабль вонзился в сверкающее облако алмазных чешуек. В то же мгновение корабельный лазеровизор зарегистрировал двадцать восемь пакетов лазерных сигналов. Они не поддались декодировке, и пластинка с их записью выдвинулась на щиток лазерографа нерасшифрованной.
— Очень, очень странно, — бормотал капитан корабля, рассматривая причудливый график на пластмассовой пластине. — Я могу поручиться, что эта лазерограмма не была послана с Земли, — заявил он, подняв наконец от щитка крупную голову, обрамленную круглой бородой.
— Может быть, это планетоход, теперь пробуждается, — неуверенно предположил геолог Вадим Шмелев, близоруко наклонясь к лазерографу.
— Да вот непохоже. Совсем не та структура сигнала. Негармоническая.
— Дайте мне посмотреть, — попросил Олег Кленов, молодой бортинженер. Не вставая, он протянул руку и, получив пластину, погрузился в ее изучение. Минуту спустя он тряхнул золотистыми кудрями и стал многозначительно, но довольно туманно рассуждать, что, должно быть, не случайно число принятых волновых пакетов оказалось равным двадцати восьми, то есть числу совершенному (поскольку 28 есть совершенное число), что, по-видимому, неведомый источник сигналов есть какой-то естественный процесс и движущие им математические законы вынуждают его посылать в пространство именно совершенные, а не иные числа волновых пакетов…
Между тем корабль вылетел из сверкающего тумана и понесся над вершинами кроваво-красных гор, постепенно спускаясь.
Посадка корабля ожидалась в ребристой седловине, лежащей у перекрестка двух серповидных отрогов Паучьего кряжа. Она уже показалась на экране монитора, в который всматривался капитан. Вдруг он резко выпрямился.
— Что вы видите? — встрепенулся Шмелев.
— Планетоход, если не ошибаюсь, — отвечал капитан.
— Не может быть! — вскричал Олег Кленов и наклонился над иллюминатором. Необычайно зоркий, он и невооруженным глазом разглядел у подошвы горы планетоход, похожий с высоты на маленькую блестящую козявку.
— Так вот он куда забрался! — воскликнул Олег, чрезвычайно удивленный. — Значит, он прошел еще добрую сотню километров после того, как прервалась с ним связь! А считалось, что у него разрядились батареи.
— Это действительно очень странно, — сказал капитан и движением руки дал понять, что Кленов и Шмелев должны лечь теперь в кресла. Когда это исполнилось, он включил посадочную систему и поместился в кресло сам. Минут через пять огнедышащий корабль, вздымая клубы раскаленной пыли, стоял уже на грунте, выглядевшем вблизи даже еще краснее, чем с высоты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
