был небольшой отрезок холода: значит, мы вышли на улицу. Потом — опять звон замков. Идти с повязкой на глазах, но вертикально, было ещё невыносимее, чем в позе «воробушка». Я то и дело спотыкался, больно ушиб ногу.
— Белов, Язвинский — покидаем помещение производства, — рявкнул Шарапов. — До обеда — дежурство вот этих двух господ.
Я понял, что мы прибыли к месту назначения. Ну и характерный звук станков не дал бы себя обмануть. С нас сняли маски, а после, когда мы прошли за решётку — ещё и наручники. Пловец, он же Михаил Михайлович, смотрел на Шарапова с нескрываемым презрением.
— Как это — покинуть производство? — возмутился Пловец. — По инструкции здесь должно быть четыре сотрудника!
— Вчера было два, и ничего, — улыбнулся Шарапов. — Правда, один наш подопечный едва руки не лишился. Вот эта падаль не дала ему кровью истечь.
Сотрудник острога пальцем ткнул в мою сторону. У Михаила Михайловича брови поползли наверх. Он посмотрел на меня с плохо скрываемым удивлением.
— Что с Васнецовым, кстати? — подал я голос. — Его прооперировали?
— Осмотрел врач, коли тебе так интересно, — пожал плечами Шарапов. — Сказал, что ты всё сделал, как нужно. Заживёт, как на собаке.
— А как же риск нагноения⁈ — вскричал я. — Он так и оставил открытую рану без ушивания⁈
Голос Грини в моей голове тут же попенял мне на мою излишнюю словоохотливость. «Ну ты и треска! — сказал рецидивист. — С тобой вся деревня этапом пойдёт».
— Можешь даже не прикидываться паинькой, — улыбнулся Шарапов. — Весь острог знает, что Гриня наш — нежилец. Последние глотки воздуха дышишь, окаянный.
— Плохо вы Гриню знаете, — сказал я. — Он ещё всех вас переживёт.
— Отлично знаем! — хохотнул надзиратель. — По твою душонку из самого Петербурга специалист прибыл. Смертушку подтвердить!
— Да ладно…
— Глянь-ка, Гриня в штанишки наложил! — бесновался Шарапов. — А ходил, хорохорился… Язвинский, Белов, отчего встали? Шагом марш за мной — на проверку камер.
Лицо Никиты вновь не выражало никаких эмоций, зато Старый вздохнул. Выходит, у некоторых людей судьба Грини вызывала сочувствие. От страха смерти руки у меня стали мелко трястись. Я осмотрелся и, как мог, успокоился. Судьба не предрешена: я ещё вполне могу избежать жуткой смерти. Двое узников за станками не обращали на нас никакого внимания.
— Может, к священнику сходишь, Гриня? — спросил Михалыч. — Коли решили приговор исполнять — песенка твоя спета.
— Спасибо за совет, — ответил я. — Пока не нужно.
Сегодня на производстве вновь были те же два заключённых, что и вчера. Один очень крупный, второй — средний. То, что Шарапов забрал двоих надзирателей, было большой удачей. Мой план был прост и гениален одновременно. Когда нас должны были привести на производство, Никите полагалось наложить на конвоиров морок. Он сказал, что умеет это делать.
Потом мы бы вышли на улицу и спрятались в грузовике, который должен был ехать на железнодорожную станцию. Там — незаметно покинуть кузов и скрыться у друзей Грини. Старый и Пловец, по всей видимости, не знали здешних порядков и не стали спрашивать, хотим ли мы работать. Я просто подошёл к одному из станков и попытался вникнуть в принцип его работы.
— Что, умирать не хочешь? — с гаденькой улыбкой спросил крупный заключённый, пока я смотрел на агрегат.
— А кто хочет? — ответил я.
— Думаешь, коли ты тут полчаса потрудишься, дак всё — присуд отменят? — продолжал он.
«Скажи ему, что он чертила! — потребовал Гриня. — Вточи в пасть!»
— Не мешай мне, — сказал я. — Лучше покажи, как эта штуковина работает.
— Задушат тебя, окаянный! — ответил крупный узник и отошёл.
Краем глаза я видел, как Никита взял в руки метлу и совок с длинной ручкой. Он ходил по цеху и сметал мусор. Потом — относил собранное в большой контейнер. Почему он медлил? Почему не вводил в транс полицейских? Сейчас, наверное, самое время… Тем более, они стояли неподалёку от решётки. Я, наконец, разобрался, как пользоваться станком.
Проволоку с сечением миллиметра четыре нужно было подавать в специальный приёмник. Потом — со всей силы тянуть за рычаг вниз. Станок одновременно отрезал порцию проволоки, заострял её и сминал один край. Получался настоящий гвоздь. Я достал первый и посмотрел на него. Очень аккуратно вышло. Проблема в том, что вся процедура требовала недюжинной силы. Через несколько минут я вспотел и вымотался, а в стальное ведро упало штук двадцать гвоздей, не больше.
— Ты чего? — услышал я взволнованный голос Старого. — Ты что удумал?
— Надобно и тут смести сор, — ответил Никита, глядя на конвоира.
Я не видел со спины, но подумал, что мой сокамерник улыбался. Дальше была немая сцена. Бунтарь подходит всё ближе к закрытой решётке, продолжая собирать сор. Полицейские раскрывали рты, чтобы что-то сказать, но тут же закрывали. Пловец пожал плечами: надо убирать — значит надо. Тогда Никита просунул щётку и совок на ручке между прутьев. Стал мести и там.
— Неудобно! — пожаловался он. — Надобно открыть.
— Сейчас, — согласился Пловец. — Конечно, надлежит и снаружи убрать.
Работа замерла. Мы втроём смотрели, как полицейский извлёк ключ и непослушными руками отпер дверь. Старый поднял ладонь, чтобы остановить его — но тут же одёрнул. Я подбежал к решётке, и морок с них на секунду спал.
— Тревога! — закричал Михалыч. — Тревога!
Но было уже поздно. Никита рывком открыл решётку и вышел на свободу. Я проследовал за ним. Остальные узники тоже побросали станки и бросились на свободу. Но… Бунтарь захлопнул замок. Двое заключённых стали осыпать нас проклятиями, требуя выпустить и их.
— Тревога… — шептал Старый. — Тревога…
Голос полицейского был слаб и безволен.
— Никакой тревоги, — мягким голосом сказал бунтарь. — Я просто подметаю.
— Или… Тревога? — растягивая слова, произнёс Михалыч.
— Нет… Он же метёт, — ответил Старый.
Внезапно в спину Никите прилетел какой-то предмет. Тот самый крупный заключённый швырнул гвоздь — и попал. Точно в бритый затылок. На нём сразу же выступила кровь. Морок спал — и Пловец бросился к рычагу тревоги. Он дёрнул его вниз, что было силы.
Глава 20
Коридоры власти
Люди часто недооценивают опасность
