— Войне нет конца, — засмеялся Эллери и извлек из кармана пальто револьвер 45-го калибра с инкрустированной слоновой костью рукояткой, обнаруженный им в комнате Хорна в отеле «Барклай».
— Послушайте, а я не видел его прежде? — удивился лейтенант Ноулс, беря в руки оружие.
Эллери покачал головой.
— Тогда это, должно быть, его брат-близнец. Точно такой же попался мне в той куче, которую доставили из «Колизея».
— Вы правы. Это его близнец. Оба принадлежали Баку Хорну, если не считать, что этого дружка оставили в шкафу дома.
— Он явно точная копия, — с одобрением проговорил Ноулс. — Иногда такое встречается среди старого оружия. Немного устаревший дизайн, но это как марка. Я коллекционирую старое оружие, вы же знаете. Чем оружие старше, тем оно красивее. У меня есть…
— Знаю. Знаю, — перебил его Эллери. — Я и раньше знавал филателистов. Но мне хотелось бы узнать…
— Не могла ли быть выпущена из него пуля, убившая Бака Хорна? — Ноулс покачал головой. — Я же говорил вам, что это мог быть только двадцать пятый автоматический.
— Да, да, я помню. — Эллери сел за рабочий стол эксперта. — Напарник этого красавца еще у вас?
— Ну да, с биркой.
Лейтенант подошел к большому шкафу с выдвижными ящичками, выдвинул один из них и вернулся с первым револьвером Хорна.
— Итак, что вы хотите узнать?
— Возьмите оба револьвера, — попросил Эллери. — В каждую руку по одному.
Лейтенант повиновался, весьма удивленный.
— Ну и как?
— Мне это только кажется или я прав, полагая, что один из этих малышей немного тяжелее другого?
— Ноулс, старина, вы всегда задаете самые глупые вопросы! — рассмеявшись, воскликнул Эллери.
— Боже мой, Квин, и это все? Что здесь такого серьезного? Я определил это за минуту. Если хотите знать, один из них немного тяжелее другого. Но я лучше удостоверюсь. — И он положил револьверы, один за другим, на весы. Затем кивнул: — Да, сэр. Этот малыш с биркой почти на две унции тяжелее второго.
— А! — воскликнул Эллери, удовлетворенный. — Здорово.
Эксперт удивленно посмотрел на него:
— Полагаю, нет сомнения в аутентичности хозяина обоих револьверов? Я хочу сказать — они и в самом деле оба принадлежали Баку Хорну, я прав?
— Бог мой, да, — ответил Эллери. — Можете в этом не сомневаться. Лейтенант, вы будете удивлены, если я вам скажу, что ваши весы меня убедили. — Он потер ладони. — Как все здорово складывается! — вздохнул он и усмехнулся. — Вы можете навесить бирку и на второй тоже, лейтенант, для полноты отчетности. Возможно, мы вскоре их вернем обратно. А пока подержите их у себя. Кстати, — Эллери сморщил лоб, — как вы считаете, этот первый револьвер был преднамеренно сделан тяжелее второго? Знаете, они оба были изготовлены одновременно — специально для Бака Хорна.
— Вполне возможно, — согласился лейтенант Ноулс. — Если Хорн был из тех, кому нравится носить по два револьвера — в паре, как он это делал, — то он, вероятно, хотел, чтобы оба чувствовались в руке одинаково. Хотя не обязательно, — поспешно добавил он. — Разница могла получиться случайно при производстве. Некоторое старинное оружие изготовлялось без особой тщательности.
— Должен заметить, что эти два револьвера изготовлялись с особой тщательностью, — возразил Эллери. — Итак, лейтенант, спасибо, что уделили мне время. Как-нибудь увидимся еще. — И он поспешно покинул отдел баллистики. В коридоре Эллери остановился, улыбаясь и машинально потирая стекла своего пенсне.
Глава 14
ПОВЕСТКА ДНЯ
Неукротимая и обширная организация следователей и сыщиков, собравшись вместе одним прекрасным днем в главном городе Пятого Измерения, не могла придумать ничего лучшего, как взять в качестве боевого клича бессмертный девиз: «Что-то должно случиться». Он особо впечатляюще смотрелся бы на щите, выведенный красным цветом на староанглийском языке. Статистика неточна, но не будет преувеличением сказать, что половина ищеек этого мира ждет, когда что-то случится, в то время как вторая половина с усердием суетится, пытаясь взять след того, что уже случилось. В обоих случаях дух девиза остается неизменным.
Однако период ожидания не обязательно означает бездействие. Наоборот, это период бешеной активности, который называется «ожиданием» лишь потому, что ничем не заканчивается и ни к чему не ведет. То есть эта активность, так сказать, негативная; а тем временем то, что должно случиться, выжидает своего момента — нужного психологического момента. Талант большинства детективов заключается в том, чтобы в период этой безумной и бесполезной активности сохранять философию спокойствия. Это философия фатализма. Активность — это всего лишь животная энергия, расходуемая для удовлетворения банального чувства долга.
Эллери Квин распознал эти признаки издали и залег на дно — не имея потребности в удовлетворении банального чувства долга, — дабы ждать в стоическом спокойствии. Однако почтенный инспектор, который за свою службу в качестве блюстителя порядка ежемесячно изымал из городской казны определенную сумму, был вынужден эту активность проявлять. Одной из мотивирующих сил был комиссар нью-йоркской полиции — пугало всех его консервативно настроенных подчиненных. Комиссар, оторванный от развлечений на песках Флориды докатившимся туда эхом об убийстве Бака Хорна, излил все свое раздражение на инспектора — несомненно главного виновника его урезанного отдыха, вследствие чего инспектор предстал, бледный и молчаливый, перед комиссаром, а затем многословный и красный как рак перед своими подчиненными. Это было мучительное время для всех, причастных к делу Хорна.
Рутинные действия были предприняты. Передвижения Бака Хорна в течение нескольких недель до убийства были проверены и перепроверены столько раз, что сыщики утомились писать отчеты.
— С таким же успехом можно было шпарить их под дюжину копирок, — ворчал Риттер, известный мятежник, — и не без основания, ибо двенадцатая проверка не дала большего, чем первая.
Жертва провела свои последние недели на земле не менее невинно, чем королева Дании Матильда. Вся корреспонденция Хорна была изучена; она оказалась скудной, малоинтересной и сухой, как выжатый лимон. Его друзья и знакомые с Запада были опрошены, но они не сообщили ничего важного; телеграммы между Вайомингом и Нью-Йорком, а также Нью-Йорком и Голливудом дымились от вопросов и ответов, однако общий результат равнялся нулю, возведенному в энную степень.
Казалось, ни на земле, ни на небесах не было ни единой души, у которой имелся хоть малейший мотив искать смерти Бака Хорна, — кроме Однорукого Вуди, но он исключался из-за отсутствия физической возможности.
Личность посетителя, приходившего в комнату Хорна вечером накануне его убийства, оставалась по-прежнему загадкой.
И по-прежнему оставались закрытыми двери «Колизея», благодаря усталому упорству инспектора Квина и растущему раздражению комиссара Уэллса. Ибо автоматический пистолет 25-го калибра, из которого была выпущена пуля, остановившая биение сердца Бака Хорна, по-прежнему не был найден, несмотря на почти ежедневное «собирание колосков» в «Колизее». А Дикий Билл Грант рвал на себе седые волосы, бесновался и выкрикивал оскорбления на радость репортерам, клянясь, что никогда больше не приедет в Нью-Йорк с родео. Инспектор продолжал упорствовать, а комиссар едва не вывихнул ключицы, пожимая плечами, когда слышал об этом.
И лишь одна линия дознания — в бесплодном повторении расспросов и перекрестных допросов тех измученных граждан, что были вовлечены в дело Хорна, — казалось, дала результат. Она касалась финансов Бака Хорна. Когда газетчики старались выпытать об этом у инспектора, он молчал как рыба. Однако, невзирая на это, детективы Риттер, Джонсон, Флинт, Хессе и Пигготт были заняты некой таинственной деятельностью. Необходимо было выяснить, что случилось с теми тремя тысячами долларов, которые покойный снял со счета в мелких купюрах накануне своего убийства? Но ни малейшего следа этих денег найдено не было.
Это был хороший вопрос, но слишком трудный, чтобы дать на него ответ.
* * *
Ожидание Эллери приняло форму светских развлечении. Пожалуй, впервые со времен окончания университета он предался веселому образу жизни. Его длинный фрак, извлеченный из нафталина, мелькал над полированным танцполом. Счета из прачечной указывали на его нездоровое пристрастие к накрахмаленным манишкам и воротничкам. Он стал возвращаться в квартиру Квинов на Западной Восемьдесят седьмой улице после полуночи, полуживой, отравленный едким виски с содовой. Его сон, не без помощи усыпляющего эффекта алкоголя, стал сродни впадению в кому от физического истощения; по утрам он поглощал пинты черного кофе в тщетном усилии избавиться от омерзительного вкуса во рту. Джуна, строгий моралист, напрасно взывал к нему.
