– Вот потому, наверное, редакторам газет все-таки труднее прожить: они вместо нового не могут печатать лучшие газеты прежних лет. Хотя это, по-моему, было бы любопытной культурологической акцией и, может быть, даже полезной…
Что ж, разрешите пожелать вашему издательству в следующие сорок лет добраться до всех своих читателей, в том числе и за Уральским хребтом. Уж это точно будет полезно и для вас, и для них.
«Новая газета». 12–18 мая 1997 г.
Национальная идея России – ее духовность
Он называет себя «непреодолимым оптимистом». Но дает срок – год-два. Потом катастрофа станет необратимой. Он лучше многих понимает масштабы национальной деформации, но все же видит слабые ростки надежды. Доктор исторических наук Михаил Федорович Ненашев много лет возглавлял коллектив «Советской России», которой верили, потому что при нем она стала честной газетой миллионов, а не столичной элиты. Руководил Российским телевидением, и ему мы тоже верили, пока он – недолго! – оставался у штурвала. Ныне директор издательства «Русская книга», для которого приоритетом остается светлое и мудрое слово. На днях в Твери проходила юбилейная ярмарка изданий «Русской книги», которая отмечала свое 40-летие. А нам удалось встретиться и побеседовать с М.Ф. Ненашевым.
– И конечно, первый вопрос: когда и как произошла встреча с книгой?
– Я вырос в деревне в то благодатное время, когда не было ни радио, ни даже электричества. Челябинская область, Варненский район, совхоз «Новый Урал» – маленький, чуть больше 50 дворов. Отец, бухгалтер фирмы совхозной, ездил в райцентр и привозил книжки. А мама их мне читала, она была очень подготовленным по тем временам человеком, ей удалось окончить два класса гимназии – при всеобщем начальном это было в то время огромное образование! Вечерами нечем было себя занять, особенно зимой. Подоив корову, она ставила керосиновую лампу и читала часов до одиннадцати. Оттуда все и пошло – мой Пушкин, мой Жюль Верн, мой Робинзон Крузо. Любовь к книге у меня от родителей. Была в семье и особо уважаемая, «казачья» литература – Шолохов, которого я одолел уже в пятом классе, «Казаки» Толстого, «Порт-Артур» Степанова…
– Как вы думаете, возродится когда-нибудь это семейное чтение вокруг лампы?
– Не знаю. Но очень хотелось бы…
– Михаил Федорович, что же дает вам основания для оптимизма?
– Прежде всего невозможность представить, что такая огромная страна с таким народом – со всеми его плюсами и минусами – не может вот так взять и провалиться в тартарары! Просто нас ожидает еще много страданий.
– Думаете, маятник еще не достиг нижней отметки?
– 17 августа мы уже опустились в самую грязь, и ниже быть не может. А ближайшие месяцы покажут, валяемся ли мы в этой грязи или начинаем медленно, ползком, на четвереньках, из нее выбираться.
– Масштабны пространства России, но ведь и ему, согласитесь, сегодня угрожает опасность. Вас не пугает тенденция к размыванию границ практически по всему периметру – Япония, Китай, Балтика… Куда только не рвутся гуманитарные эшелоны!
– Пугает. Но я замечаю, что в последние 3–4 месяца государственной мудрости у нас прибавилось. Даже в отношении территориальной целостности. Думаю, и новому правительству ее необходимость стала понятна. Мне кажется, эпоха временщиков типа Чубайса, Гайдара – людей исторически безродных, космополитов в худшем смысле слова – уже уходит. Пришли государственники, Евгений Примаков заявил об этом с самого начала. Вот это и внушает оптимизм.
– Вы, кстати, поэтому философа Ильина, государственника, в десяти томах издаете?
– Да! У нас в правительстве начинает преобладать, пусть пока чуть заметно, государственный подход, здравый смысл. И сама острота политической борьбы, шабаш, что поднялся сейчас, вы заметьте, как раз с этим связаны, а не с «национальным аспектом». Я сам этого не люблю, я родом с Урала, с Магнитки, а она всегда была интернациональной.
Я даже традиционный еврейский вопрос открыл для себя 40-летним человеком уже в Москве! Мы сейчас переживаем переломный момент и вскоре прояснится, сохранится ли Россия как великое многонациональное государство со всеми ее составляющими. Что возобладает: державная мудрость или безответственное стремление к развалу? Мне кажется, все же мудрость.
– Трагичность последнего десятилетия еще и в том, что интеллигенция теряет нравственный авторитет. Как вы думаете, придет ли она сама к покаянному пониманию своих заблуждений и сможет ли вернуть свои позиции в обществе?
– Слово и понятие «интеллигенция» российского происхождения. У нас сегодня оно сильно скомпрометировано, как и хорошее в общем-то слово «демократия».
– Ну сейчас-то у нас лишь ее имитация!
– Интеллигенции будет сложно и нам с вами будет сложно! Интеллигенция на каком-то этапе засуетилась, поверила, что все, что несет Ельцин, и есть подлинная демократия. Абсолютная глупость!
– Мы обманулись и заплатили за это.
– Самое главное – авторитет потеряли! А ведь интеллигенция формирует духовную культуру, никуда от этого не денешься. Мы смотрим телевидение, читаем книги, газеты и во всем этом тон задает интеллигенция.
– Так может, еще и потому у нашей молодежи культура выступает в ином образе? Налицо такое засилье попсы, что сами традиционные носители культуры потеряли авторитет.
– Возможно, но лишь как один из факторов. Будем объективны, отношение к культуре формируют больше всего сами условия жизни.
Мы отвергли Маркса, но нельзя отвергнуть диалектику! Есть общие законы развития общества, сознание формируется средой, условиями жизни, а не только культурой. Деградируем ли мы, а особенно идущие за нами? Да, определенно! Но это деградация самой жизни. Я за своим внуком наблюдаю, ему 13. Я, книжник, пытаюсь его увлечь, но делать это теперь очень сложно.
– Смена героя. Место д’Артаньяна занял человек-паук. Это поколение читает преимущественно комиксы. Старая романтическая литература – мир приключений – уходит. Жюль Верном, Дюма, Киплингом, Купером зачитывались несколько поколений, но нашим детям они неинтересны. Рождается новый детский мир – старый ушел. Наши дети живут новыми образами.
– Но это неизбежно, он должен был уйти рано или поздно. Закономерность жизни! А возьмите самую влиятельную из сил – телевидение. Раз нет в нем романтических образов, то как они будут в сознании? Будут те же самые человек-паук и вампир! И все же не надо опускать рук. Будем уповать, что они еще вернутся к Жюль Верну.
– А что, по вашем наблюдениям, привлекает новых русских?
– Известная часть их вообще ничего не читает. Но уже очевидны озабоченность тем, что читают их дети, стремление, чтобы они овладели тем, что отцам недоступно.
– Это утешительно. И напоминает ситуацию с купеческими семьями в конце прошлого века.
– Да. Вспомните, о чем Мамин-Сибиряк писал!
– И у нас есть надежда, что второе поколение нового купечества станет культурнее первого?
– Мы можем предположить это с достаточными основаниями. Видите ли, я верю, что человеческий мир, как и мир природы, развивается по законом целесообразности. Хотя бы потому, что связан с природой. В Европе реки были страшно загажены. А последние три года там просто воинствует движение зеленых, оно удивительно могущественно! Я часто бываю в Германии – Рейн стал совсем другим. И так по всей Европе. А мы так близки к природе, что, начиная заботиться о ней, заботимся и о культуре.
– Очищая природу, очистим и душу. Вы знаете, как засорена Волга?
– Знаю, но думаю, что благоразумие, уже посетившее Европу, придет и к нам. Правда, с задержкой лет на 15–20, как обычно. Мы ведь чем себя успокаиваем? Россия большая, Волга большая – все вынесут…
– Так вы думаете, инстинкт самосохранения в нас еще не заговорил?
– Если последние восемь лет мы шли не туда, о каком же инстинкте можно говорить? Сами себя разрушаем!
– Но, может, он все же пробуждается? И национальное движение при всех его очевидных перекосах тоже выражение этогоинстинкта народного самосохранения? Пусть и с некоторыми болезненными крайностями организм народа пытается защитить себя?
– В чем-то да. Даже известное выступление Макашова можно воспринять как выражение протеста. Пусть даже каких-то крайних сил! Возьмите сам экстремизм – он же имеет социальные основы. И такое деформированное проявление национализма, если хотите, тоже выражает обеспокоенность о сохранении национального духа и национального единства.
– Крайность – это реакция на унижение?
– Совершенно верно. И то, что мы сейчас наблюдаем, – это тоже реакция на унижение. Но не будем забывать, национальное возрождение невозможно без здравого патриотизма. А суть его в том, что я безмерно уважаю свою нацию, но не менее уважительно отношусь к другим. У наших классиков четко сказано: мерзость, гадость, всякие извращения всегда касаются лишь отдельного индивидуума, а сам народ всегда здоров.
