И Серена поступила точно так же: она стала знаменитой, чтобы мама меньше страдала. И мы с ней вместе сделали все, чтобы наши дети и дети наших детей жили в том мире, который мы едва не потеряли, и Хетти тоже найдет в нем свое место, кем бы она ни пожелала стать.
Бедная моя мама. Она везла нас после войны, трех скромных наивных девочек, с другого конца света, из Новой Зеландии, в надежде обрести для себя и подарить своим дочерям яркую интеллектуальную жизнь, которой она жила с рождения. И вместо этого оказалась в прислугах, а дочери, все три, — беспутная (я), нелюдимая (Сьюзен) и легкомысленная болтушка (Серена) — без малейших шансов выбиться в люди, хоть все они и умненькие и талантливые, да и самой ей не нашлось места в нищем послевоенном мире, куда она вернулась. Связать порванные нити прошлого она не пыталась, думаю, ей было стыдно. Чтобы ее жалели, удивлялись, как она могла так опуститься, вынуждали благодарить — нет, такого она бы не вынесла. А когда дочери начали бросать на нее своих нежданных и нежеланных детишек в полной уверенности, что она их будет воспитывать, она стала ругать себя. Напрасно она вернулась в Англию. Надо было постараться сохранить свой брак и не позволить мужу развестись с ней. Если бы они остались в Новой Зеландии, Сьюзен рано или поздно получила бы признание как поэт, Серена стала бы женой фермера, а я не покатилась по наклонной плоскости и вышла бы замуж за порядочного человека с постоянным заработком. Потом, много лет спустя, мы с Сереной вместе убеждали маму, что она все сделала правильно — “Видишь, как хорошо все у нас получилось”, — но она никогда нам до конца не верила.
Моя старшая сестра Сьюзен была самая красивая из нас троих. Темные глаза, очень белая кожа, стройная, задумчивая. Серена была склонна к полноте, что, по ее словам, защищало ее нервные окончания, которые, как она утверждала, у нее находятся слишком близко к поверхности тела — такая уж она уродилась. Учителя жаловались, что она все время болтает и смеется и почти не занимается. Она всегда была в классе второй или третьей — не важно, состоял ли класс из тупиц или из блестящих интеллектуалов, — словно понимала, что, пока ты растешь, не надо до поры привлекать к себе внимание, так спокойней. Если ты слишком рано проявишь себя, Судьба заметит да и толкнет тебя под автобус.
Наверное, мои железы с самого детства вырабатывали больше феромонов, чем у моих сестер. Жаркими новозеландскими ночами, за год до того, как нам уехать в Англию, Сьюзен смотрела на звезды, увлекаясь астрономией, Серена делала уроки, а я лежала без сна и мечтала, как замечательно, как чудесно быть замужем и чтобы рядом с тобой каждую ночь — каждую ночь! — в постели лежал мужчина.
Невинность я потеряла со старшим стюардом, когда мы плыли из Новой Зеландии в Англию. Мне было тринадцать, ему двадцать четыре. Нас можно до какой-то степени оправдать. Двигатели заглохли, был девятибалльный шторм, волны до сорока футов. Стюарды ходили по теплоходу с маской спокойствия на застывших от ужаса лицах, такое выражение бывает у членов экипажа, когда становится ясно, что самолет не сможет благополучно приземлиться. (Я видела подобное два раза, и с меня более чем достаточно.) Старший стюард пытался в одиночку спустить на воду спасательную шлюпку, волны перехлестывали через борт, вздымались над головой черно-синей стеной. Я старалась помочь ему — он был очень красивый, и потом эти его медные пуговицы, — а он гнал меня с палубы в каюту, но грозное величие бушующей стихии привело меня в такой восторг, кипящая на палубе пена была так прекрасна, и, конечно, был прекрасен сам старший стюард, так что я и думать не думала ни о какой опасности. Он вдруг стал грубо вталкивать меня в дверь, и так же, как во время первой встречи Хетти и Мартина, мгновенное физическое соприкосновение наших тел сотворило магический эффект. Он был зол, я яростно сопротивлялась — совсем как с мамой, когда я вырвала у нее ножницы.
Еще не понимая, что происходит, мы прильнули друг к другу в выгородке одной из фаллических вентиляционных труб, которыми были буквально утыканы палубы тогдашних пароходов. Было больно, когда он ворвался в меня, но я не испугалась боли. Я понятия не имела, что такое находится во мне, и не хотела знать, как оно выглядит. И вдруг мы почувствовали, что двигатели под нами загудели, оживая, судно стало медленно разворачиваться носом к волнам — мы были спасены! Я и по сей день считаю, что это мы со старшим стюардом всех спасли. Принесение в жертву невинности — могучая штука. До конца плавания мы делали вид, будто не знаем друг друга.
Но все равно он мне очень нравился, и когда это похожее на кошмар плавание кончилось и он, прощаясь со сходящими на берег пассажирами, пожимал всем руку, то ко мне он наклонился — он был очень высокий — и поцеловал в щеку. Мама пришла в страшный гнев.
— Ты еще совсем маленькая! — полыхала она. — Совсем еще ребенок! А как он смотрел на тебя! Ну что мне с тобой делать?
Она ведь понятия не имела, что случилось, и уж конечно я не собиралась ей рассказывать. Я никогда ей по доброй воле ничего не рассказывала. Заранее знала, что она обязательно осудит, зачем мне лишний раз расстраиваться.
У Сьюзен во время нашего плавания пришла первая менструация, она была старшая, но созрела позже всех, наверное, оттого, что сильно отставала в весе. Эфирное, воздушное создание, мы с Сереной были поплотнее. В судовом лазарете имелся запас гигиенических пакетов — новшество, которым они очень гордились. (До того у нас, девочек, в ходу были сложенные в несколько раз лоскуты, их стирали, как носовые платки, и снова подкладывали.) По нынешним меркам очень примитивное приспособление. При ходьбе пропитанная кровью бумага сбивалась, скатывалась в комья, мы ходили по палубе друг за дружкой и незаметно подбирали их, если они падали. Когда пакеты кончились, мы вздохнули с облегчением: теперь можно опять вернуться к своим лоскутьям.
Моя бабушка Фрида, которая плыла с нами и ужасно страдала оттого, что мы спим в трюме на многоярусных железных койках, что у всех у нас расстроен желудок, воспалены глаза — на судне, которое в обычное время перевозило сто пятьдесят пассажиров, сейчас плыло две тысячи, — благодарила бога, что она вышла из репродуктивного возраста. Конечно, и у меня и у Серены менструация есть по сей день. Мы принимаем гормонозаместительные препараты, так что ни она, ни я по внешним признакам не пережили менопаузы. И шейки бедра никто из нас не ломал, и либидо никуда от нас не делось. Счастливое поколение!
Агнешка и Мартин отправляются за покупками
Агнешка живет у Хетти с Мартином уже три месяца. Китти исполнилось девять месяцев, и она сейчас переживает оральную стадию, как это называет Агнешка. Обучение на курсах по уходу за детьми, где она занималась, было построено на фрейдистской основе. Когда Китти сердится на какой-нибудь предмет за то, что не может с ним сладить, и хочет разгрызть его на кусочки своими мелкими молочными зубками — у нее уже два снизу и два сверху, — Агнешка объясняет, что это естественное проявление инстинкта смерти, Танатоса. Ее слова производят должное впечатление. Потом она добавляет: “Очень хорошо, что мы отняли ее от груди”, и Хетти внутренне ощетинивается — “мы?”.
