— Прости меня, бабушка, я все только о себе да о себе, но знаешь, на меня вдруг нахлынуло, я просто переполнена. Ведь все время после рождения Китти я жила в пустоте, в вакууме, в безвоздушном пространстве. Расскажи, как тюрьма, как все.
И я рассказываю, и ей все и в самом деле интересно, и я в который раз думаю, как же мне повезло. У бедной Серены сплошные мальчики, ей никогда не проследить, как передаются от поколения к поколению наследственные свойства по женской линии. А линия эта тянется от Фриды к Ванде, от Ванды ко мне, от меня к Лалли, потом к Хетти, к Китти, а если еще и Китти родит девочку, то протянется к ее дочери; от Сьюзен к Саре и дальше к двум дочерям Сары, но ветвь Серены на Серене же и закончится. Да, у нее одни сыновья. Приятно бывает в кои-то веки пожалеть Серену. Но что-то тревожит Хетти, что-то у нее неладно, я чувствую.
И она мне рассказывает.
Рассказывает, как вернулась домой после трудного дня на работе, ей не терпелось поскорей обнять Китти, а Китти отвернулась от нее и заплакала. Агнешка так тонко все поняла, сказала, не надо обращать внимания, с детьми такое случается, когда к ним подходят чужие, через неделю все наладится.
— Это ты-то чужая?! — говорю я. — Да как у нее язык повернулся! Ты — мать. Что она там себе думает — это ее дело, но говорить такое она не смеет. Еще бы тебе не расстроиться.
— Она не англичанка, — говорит Хетти. — Тут просто тонкость языка. Она не нашла подходящего слова и сказала “чужие”. Не понимаю, почему ты так настроена против нее. Ты ведь даже ее не видела. Просто весь день с Китти сидит Агнешка, а не я.
— Чего еще ждать, когда кто-то другой занимается твоим ребенком, — говорю я.
Мне ли не знать, мне ли не говорить. Розанна, Вера, Райя, Аннабель, Свеа, Мария… несть числа няням, на которых я в свое время оставляла Лалли. Лалли выросла и в шестнадцать лет родила Хетти.
На кого Лалли оставляла Хетти, когда играла на флейте? Не знаю. Лалли со мной в то время не разговаривала. Я навязала ей очередного отчима, это был предшественник Себастьяна, и она ненавидела его всей душой. Я тоже не сохранила о нем доброй памяти. Он был писатель, и мы жили в сельской глубинке, а Лалли это не нравилось. Лучше всего я помню его сандалии. Носков он не признавал. У него были кривые пальцы на ногах и грязные ногти, но в литературном мире его ценили.
Брак просуществовал всего три года, а когда я освободилась, на руках у меня снова оказалась Хетти. А женщина с маленьким ребенком на руках способна на все. Я знала женщин, которые выходили замуж только для того, чтобы сбежать от своей матери, от своих детей, от своего психоаналитика, от своей работы — просто чтобы у них появилась законная возможность сказать: “Я не смогу ухаживать за тобой в старости… меня замучили ваши болезни… я устала от твоей одержимости живописью… я не желаю, чтобы вы внедрялись в мое подсознание… не хочу вставать каждое утро в шесть, чтобы доходы моего босса росли… и вообще — я мужняя жена. У меня теперь другие обязанности”.
— Но вот чего я не понимаю, — говорит Хетти, — когда появляется Мартин, она по-прежнему протягивает к нему ручки и улыбается. И никаких слез. Почему я стала чужая, а он не стал?
Она перекладывает половину своего салата из авокадо и листьев кресс-салата на другую тарелку — надо полагать, чтобы не мучиться, глядя на него. Да уж, это у нее явно анорексическое. Я рада, что дома Агнешка печет морковные пудинги с корочкой из сдобного теста. Сидящие за столиками мужчины не сводят глаз с Хетти, все до единого. Я чувствую легкий укол ностальгии по тем временам, когда они вот так же глядели на меня. Хетти поворачивается, и до меня долетает запах духов. Такого обыкновения в нашей семье нет — душиться. Духи наводят на мысль, что человек давно не мылся и хочет это замаскировать. Так говорила нам Ванда, и мы до сих пор помним.
— Ты надушилась? — спрашиваю я.
— Духи называются Joy, — объясняет Хетти. — Они очень дорогие. Я так, слегка.
— Теперь понятно, почему Китти плачет, когда ты к ней подходишь, — говорю я. — Духи перебили твой настоящий запах, запах матери, запах молока. Не от тебя она отворачивается, а от этих сучьих духов.
Я сказала более грубое слово. Обедающая неподалеку женщина с удивлением поднимает голову от своего супа из сладкого красного перца. Вид у меня сегодня эфемерно-воздушный, то есть вокруг шеи витает розовато-серый шифоновый шарф, костюм бледно-розовый. Фигура у меня для женщины моих лет вполне приличная — если, конечно, я гляжу на себя в зеркало не сбоку, а прямо. Волосы поседели за одну ночь вскоре после того, как я рассталась со своим кривопалым мужем. С тех пор они не доставляют мне никаких хлопот — тряхнула головой и пошла себе.
Я сейчас сильно похожа на маму. Широко расставленные глаза, овальное лицо. Надеюсь, характер у меня более веселый, чем у нее. И уж конечно куда более богатый и выразительный запас сильных выражений. Кривопалый обожал сквернословить, в шестидесятые годы высшие слои общества переняли этот обычай у рабочего класса, заразилась им и я. Хетти молчит. Она не говорит мне, что Агнешка сказала, будто духи подарила ей Элис. Не рассказывает и о том, что, судя по признанию Барб, Агнешка покинула свое предыдущее место в большой спешке и совсем не при таких обстоятельствах, когда дарят Joy. Хетти не знает, что скоро Агнешка начнет появляться в Мартиновых снах.
Мы с Хетти церемонно целуемся, прощаясь. Троекратно, сначала в правую щеку, потом в левую, снова в правую, на французский манер. Откуда у нас взялось это, не понимаю. Раньше все обменивались рукопожатием при встрече и прощании, легким, скорее для проформы, а сейчас вон положено чмокать. Такое впечатление, будто мы все норовим улечься в одну огромную кровать и продемонстрировать миру, что никто не боится подцепить заразу. Хотя на самом деле мы как раз и боимся.
Мартин наедине с Агнешкой
На следующий день Хетти, придя на работу, отдает флакон Joy Барб. Она не рассказывает Барб, каким образом духи попали к ней, ей не хочется слышать, что та сказала бы по этому поводу, ей просто жаль, если такие дорогие духи пропадут. И она говорит Барб, что Китти не нравится этот запах, и это, в общем-то, чистая правда.
— Ах, я ведь и сама не знаю, хочу я ребенка или не хочу, — говорит Барб. — Я не хочу остаться без детей, но как подумаю, что означает ребенок в реальной жизни, просто в ужас прихожу.
Алистер принял ее обратно, при условии, что у них будут дети. Он показал ей свои детские фотографии и потом себя в молодости, когда у него еще не было бычьей шеи, и в, общем, он, оказывается, был вполне ничего.
