Таблица 7. Количество мимических паттернов в зависимости от типа коммуникации с экспериментатором
Таблица 8. Количество мимических паттернов в зависимости от типа предъявляемой задачи
Таким образом, при помощи метода фиксации поведенческих паттернов в процессе решения инсайтных задач было установлено, что паттерны, встречающиеся при решении мыслительных задач в разных условиях могут быть: 1) специфическими паттернами для решения задач такого типа («ага-эффект», «экстериоризация», повторяющиеся и ритмичные действия); в таком случае паттерны обусловлены спецификой самой задачи, определенным типом мыслительных процессов, которые эта задача инициирует; 2) обусловлены эффектом присутствия экспериментатора и являются «побочным продуктом» совместной деятельности экспериментатора и испытуемого (коммуникативные жесты). Инсайтность решения можно оценить с помощью поведенческих паттернов, выявленных в данном исследовании, однако эти паттерны не являются жестким условием инсайта и должны анализироваться в качестве дополнительного объективного показателя в совокупности с другими критериями. К сожалению, по результатам данного исследования можно сделать вывод о крайней сложности выявления момента инсайта с помощью анализа поведенческих признаков при инсайтном решении задач. Существенная часть стандартных признаков ага-реакции является, по всей видимости, актом коммуникации и контролируется процессами на этапах после осознания решения.
Выводы
1. Существуют специфические поведенческие паттерны для инсайтного решения. В частности, в процессе решения инсайтных задач существуют паттерны поведения, специфические для момента нахождения решения («ага-эффект), и существуют различия в паттернах поведения при решении инсайтных и алгоритмизированных задач (повторяющиеся и ритмичные действия).
2. Существуют различия в предъявляемых паттернах поведения при решении мыслительных задач в зависимости от наличия или отсутствия прямой коммуникации с экспериментатором. В частности, в условиях наличия прямой коммуникации с экспериментатором испытуемые чаще демонстрируют «коммуникативные» жесты, чем какие-либо другие.
3. При решении инсайтных задач испытуемые склонны чаще демонстрировать «коммуникативные» жесты и паттерны лицевой экспрессии.
Литература
Брушлинский А. В. Мышление и прогнозирование. М.: Мысль, 1979.
Васильев И. А., Поплужный В. Л., Тихомиров O. K. Эмоции и мышление. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1980.
Вертгеймер М. Продуктивное мышление. М.: Прогресс, 1987.
Горелов И. И. Невербальные коммуникации. М.: Либроком, 2009.
Дункер К. Психология продуктивного (творческого) мышления // Психология мышления. М.: Прогресс, 1965. С. 86–234.
Кедров Б. М. Микроанатомия великого открытия. М.: Наука, 1970.
Кёлер В. Исследование интеллекта человекоподобных обезьян. М.: Изд-во Коммунистической Академии, 1930.
Корнилов Ю. К., Владимиров И. Ю., Коровкин С. Ю. Современные теории мышления. Ярославль: ЯрГУ, 2011.
Котов А. А. Паттерны эмоциональных коммуникативных реакций: проблемы создания корпуса и перенос на компьютерных агентов // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии. М.: РГГУ, 2009. Вып. 8 (15). С. 211–218.
Котов А. А. Имитация компьютерным агентом непрерывного эмоционального коммуникативного поведения // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии. М.: РГГУ, 2010. Вып. 9 (16). С. 219–225.
Люсин Д. В. Влияние эмоций на креативность // Творчество: от биологических оснований к социальным и культурным феноменам. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2011. С. 372–389.
Матюшкин А. М. Проблемные ситуации в мышлении и обучении. М.: Педагогика, 1972.
Мачинская Р. И. Управляющие структуры мозга // Журнал высшей нервной деятельности. 2015. Т. 65. № 1. С. 33–60.
Пономарев Я. A. Психология творчества. М.: Наука, 1976.
Рубинштейн С. Л. О мышлении и путях его исследования. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1958.
Тихомиров О. К. Структура мыслительной деятельности человека. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1969.
Уоллес Г. Стадии решения мыслительной задачи // Психология мышления. Хрестоматия по психологии. М.: АСТ: Астрель, 2008. С. 298–309.
Birdwhistell R. L. Kinesics and Context. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1970.
Davidson J. E. The suddenness of insight // R. J. Sternberg, J. E. Davidson (Eds). The Nature of Insight. Cambridge, MA: MIT Press. 1995. P. 125–155.
Ekman P., Sorenson Е. R., Friesen W. V. Pan-cultural elements in facial displays of emotions // Science. 1969. V. 164. № 3875. P. 86–88.
Gick M. L., Lockhart R. S. Cognitive and affective components of insight // R. J. Sternberg, J. E. Davidson (Eds). The Nature of Insight. Cambridge, MA: MIT Press, 1995. P. 197–228.
Kaplan C. A., Simon H. A. In search of insight // Cognitive Psychology. 1990. V. 22. № 2. P. 374–419.
Kounios J., Beeman M. The Aha! Moment: The Cognitive Neuroscience of Insight // Current Directions in Psychological Science. 2009. V. 18 № 4. P. 210–216.
Lausberg H., Sloetjes H. Coding gestural behavior with the NEUROGES-E L A N system // Behav ior Resea rch Met hods, Inst ruments & Computers. 2009. V. 41. № 3. P. 841–849.
Mai X. Q., Luo J., Wu J. H., Luo Y. J. “Aha!” Effects in a Guessing Riddle Task: An Event-Related Potential Study // Human Brain Mapping. 2004. V. 22. № 4. Р. 261–270.
Metcalfe J., Wiebe D. Intuition in insight and noninsight problem solving // Memory & Cognition. 1987. V. 15 № 3. P. 238–246.
Subramaniam K., Kounios J., Parrish T. B., Jung-Beeman M. A brain mechanism for facilitation of insight by positive affect // Journal of Cognitive Neuroscience. 2009. V. 21. N 3. P. 415–432.
Topolinski S., Reber R. Gaining Insight Into the „Aha“ Experience // Current Directions in Psychological Science. 2010. V. 19. № 6. P. 402–405.
Weisberg R. W., Alba J. W. An examination of the alleged role of “fixation” in the solution of “insight” problems // Journal of Experimental Psychology: General. 1981. V. 110. № 2. P. 169–192.
Часть 2. Способности, интеллект, креативность
Особенности организации концептуальных структур у подростков и юношей с разным уровнем общих и специальных способностей[17]
Е. В. Волкова
Концептуальные структуры (концепты) – это ментальный субстрат, который контролирует состояние индивидуальных интеллектуальных ресурсов. То, как человек понимает и интерпретирует действительность, включая оперирование понятиями, зависит от уровня сформированности концептуальных структур. Они определяют и процесс воспроизведения понятийных знаний, и процесс возникновения новых идей, влияют на продуктивность интеллектуальной деятельности за счет своей способности порождать ментальные пространства, обладающие особыми конструктивными свойствами (Холодная, 2012, 2014).
Несмотря на значимость концептов в структуре ментальных ресурсов человека, вопрос о природе данных ментальных образований до сих пор остается одним из наименее исследованных. Трудности изучения концептуальных структур обусловлены, прежде всего, тем, что концепт является объектом междисциплинарных исследований, имеет много значений и в зависимости от контекста трактуется по-разному. В современной философии данный термин рассматривается в таких аспектах, как ментальная репрезентация, абстрактный объект, способность познающего агента. В метафизике, особенно онтологии, концепт является фундаментальной категорией существования (по Платону, существует мир универсальных идей – концептов; согласно Канту, существуют врожденные априорные категории, схемы). В лингвистике и культурологии концепт рассматривается как ментальное образование, благодаря которому культура входит в ментальный мир человека. Концепты не только мыслятся, они переживаются, являются предметом эмоций, симпатий и антипатий, а иногда и столкновений. Концепты существуют по-разному в разных своих слоях, и в этих слоях они по-разному реальны для людей данной культуры. Тем не менее вопрос о существовании концепта как психической реальности остается одним из самых дискуссионных.
Вопрос об онтологическом статусе концептуальной структуры (концепта) связан с вопросом об онтологии психической реальности. Наиболее полно данная проблема разработана в трудах Я. А. Пономарева, согласно которому, психика – это «динамическая структура нервной массы, модель действительности, несущая в себе копии. Но какой эта структура окажется, зависит не только от самой массы, но и прежде всего от того взаимодействия человека с окружающим, которое как бы лепит динамическую структуру мозга» (Пономарев, 1999, с. 46). Модель – объективно реальный продукт взаимодействия вещей. Содержанием модели, «которое абстрагируется познающим человеком в форме копии оригинала при установлении факта сходства между двумя предметами», является образ. Образ – «копия оригинала, идеальное отображение одного предмета в другом» (Пономарев, 1999, с. 58–59) (в гносеологическом значении), оно «всегда дублировано материальными структурами, складывающимися в ходе взаимодействия материальных систем» (Пономарев, 1999, с. 73). Таким образом, психическая реальность представлена совокупностью моделей взаимодействия, несущих в себе копии оригиналов.
