в ее плечах. Как бы то ни было, он увидел рану — и прошел мимо, не давя.
У Сионы не осталось настоящих воспоминаний об отце. Лишь смутный силуэт мужчины в выглаженном костюме, закрывающего за собой дверь. Ей было всего четыре, когда умерла мать, и этот человек отправил ее из своего дома жить к тете Винни. Она помнила, как вычитала в школьной книге слово «бастард» в главе про Стравоса и прямо спросила тетю, бастард ли она, потому что иначе она не могла объяснить себе, почему тот человек в дорогом костюме закрыл перед ней дверь.
— Не смей так говорить, Сиона! — ахнула тетя Винни. — Твой отец — порядочный человек, он безумно любил твою мать. У них никогда не было никого, кроме друг друга.
— Тогда почему… — Сиона так и не решилась договорить, — почему он не захотел меня?
— Ты так на нее похожа, — сказала тетя Винни. — Он просто не смог вынести этого.
Как и большинство объяснений тети, это звучало слишком по-доброму и не утешало.
Перрамис был достаточно заметной фигурой, чтобы Сиона знала, даже в шесть лет, что он женился на другой женщине и теперь у него двое сыновей. В шесть она уже понимала: если мужчина отказывает ребенку в своей фамилии, это не от доброты. В двенадцать Сиона начала надеяться, что была бастардом — потому что иначе оставалась только одна причина: она была девочкой. И только когда она подросла и стало ясно, насколько она талантлива, ее мнение начало меняться.
Во взрослом возрасте Сиона надеялась, что Перрамис отверг ее из-за пола — потому что она собиралась превзойти каждого советника и сына каждого Архимага во всей Светлой Гавани. И раз Перрамис отказал ей в своей фамилии, она откажет ему в своей славе. Это будет ее месть — за себя и за мать, которую она помнила только как слабую, любящую улыбку.
— Моя мать сделала все правильно, — сказала Сиона, прежде чем поняла, что заговорила вслух.
— Мадам? — откликнулся Томил.
— Она была такой, какой и должна быть порядочная девушка из среднего класса Тирана. Воспитанная, тихая и уступчивая. И когда джентльмен из высшего общества обратил на нее внимание, она поступила как положено. Угодила ему, вышла за него, любила его, служила ему, пожертвовала здоровьем, чтобы родить ему ребенка…
Сиона, может, и не помнила толком жизнь в доме Перрамиса, но знала: в самом конце, когда ее мать была уже скелетом, слишком слабым, чтобы держать дочь за руку, его рядом не было. Он даже не потрудился позвать сестру своей жены, пока не стало слишком поздно.
— Я не успела попрощаться, — говорила тетя Винни, и это было первое, что Сиона о ней помнила — как она рыдала над телом сестры. — Я не успела попрощаться!
— Женщинам все время говорят: будь доброй, будь всепрощающей, заботься о других, — сказала Сиона, сверля взглядом дорогу. — Но, насколько я вижу, все это ни к чему не ведет. Мужчины Тирана, у которых реальная власть, не собираются отвечать тем же, когда это действительно важно.
— Вот почему Вы считаете, что волшебники из Вашего отдела воспользовались бы Вашей совместной работой, если у них появится шанс? — спросил Томил.
Сиона кивнула.
— Если за то, что я отвечаю им тем же, меня считают плохой женщиной — пусть так и будет.
— Плохой женщиной?
— Самоуверенной, — горько уточнила Сиона. — Эгоисткой. С нечистым сердцем.
— Я думаю, это плохо, только если уверенность в себе не оправдана.
— Что?
— Если Вы не сможете превзойти их результат в одиночку, — сказал Томил. — Если Вы действительно способны на то, что они делают вместе — кто тогда скажет, что Вы были самоуверенной или недостойной?
Сиона улыбнулась.
— Мне нравится, как ты рассуждаешь, Квен.
К этому моменту занятия уже закончились. Студенты в коричневых мантиях стекались из зданий на дорожки, и цель Сионы уже виднелась впереди: Треттелин Холл
Здание Архимага Брингхэма стояло прямо на стыке древней белокаменной части кампуса и новых цементных корпусов расширенного университета. До прихода Архимага оно называлось просто Северо-Восточный корпус 4. Но когда он начал там работать, Брингхэм решил, что, как главный работодатель женщин в Тиране, он хочет увековечить память почти забытой волшебницы прошлого поколения — и использовал ее девичью фамилию.
— О, — пробормотал Томил, когда золотые буквы на фасаде стали различимы. — Мы туда, мадам?
Сиона кивнула.
— Если на этом кампусе и есть кто-то, кто обеспечит нам действительно пригодные условия — это Архимаг Брингхэм. Возможно, единственное исключение из всех моих слов о мужчинах Тирана.
Глаза Томила задержались на здании текстильной лаборатории с каким-то странным выражением. В этом взгляде на миг промелькнуло что-то похожее на боль или ярость?
Сиона уже открыла рот, чтобы спросить, что случилось, но Томил заговорил первым:
— Мне вернуться в Главное Здание Магистериума и попытаться забрать Ваши бумаги?
— Что?
— Вы же были в процессе составления магической сети, мадам. Я подумал, Вы захотите продолжить.
— О, нет, я почти все закончила. А на следующую неделю у меня есть задача поважнее.
— Мадам?
— Если я собираюсь превзойти Ренторна и Танрела, мне придется делать то, что делают и они — перекладывать часть обязанностей на помощника. Ты изучил теорию магии уже достаточно, но, если я хочу, чтобы ты был мне по-настоящему полезен — нам пора перейти к практике.
— Вы имеете в виду…? — Томил явно не решался озвучить мысль, но времени на сомнения не было.
— Нам нужно, чтобы ты начал колдовать.
ГЛАВА 8
ЧТЕЦ РУН
«Я не убоюсь зла, ибо куда иду я — туда идет и Свет Божий. В Его присутствии я не отведу взгляд, даже если Свет сожжет меня. Ибо Свет являет Истину мира, а вся Истина мира — от Ферина, Отца».
Леонид, «Медитации», стих 5 (2 от Тирана)
ПОКА ЛЕТО неслось к зиме со скоростью поезда, Томил продвигался вперед почти так же быстро. Дни еще были длинными, когда они перебрались из Треттелин Холла обратно в Главное Здание Магистериума, и Сиона сказала ему оставить детские вводные книги позади. Через месяц после начала их совместной работы дни заметно укоротились, и Сиона довела его до уровня начальной школы. Спустя два месяца снег, падая на барьер, обращался в пар, окутывая университет туманом, оседающим на новых окнах лаборатории Сионы, а Томил перешел от переписывания элементарных заклинаний к копированию заклинаний самой Сионы. На третий месяц солнце держалось в небе всего несколько часов в день, и в красноватой дымке раннего заката прогремел хлопок, от
