ДВЕНАДЦАТАЯ
— Кто ты, черт возьми, такая? — спросила Ливи, заметив Ракель позади меня, когда мы, наконец, вернулись в дом минут через двадцать, запыхавшиеся, с потрескавшимися губами и замерзшими кончиками пальцев.
Моя средняя сестра застыла в прихожей с коробкой украшений в руке, ее лицо исказилось от раздражения. Пряди светло-каштановых волос выбились из пучка, на который она потратила больше десяти минут, пытаясь казаться непринужденной, обрамляя ее лицо.
Мария хлопнула ее по затылку взмахом руки.
— Ты забыла о хороших манерах на чердаке, дива.
Ливи усмехнулась; занятые руки мешали ей успокоить то место, куда ее ударили.
— Ну? — ее безжалостный взгляд был прикован к нашему гостю на День Благодарения.
— Это Ракель, — представил я ее, бросив беглый взгляд.
В соколино-желтых глазах моей сестры вспыхнуло узнавание.
— О, — сказала она нараспев, прислоняясь к стене и прижимая коробку к бедру. Лукавая улыбка тронула ее губы.
— Как ты упустила ее в первый раз, Лив? — спросила Трина, спускаясь по лестнице следом за ней, неся корзину с дополнительным рождественским декором. — Мы подслушивали один и тот же разговор?
Мне захотелось хлопнуть себя ладонью по лицу. Я знал, что они подслушивают, но совсем другое дело, что Трина относилась к этому так беззаботно, как будто это было так же нормально и ожидаемо, как дыхание.
Ливи откинула голову назад, выбившиеся пряди волос упали ей на лицо. Она промахнулась, пытаясь казаться уравновешенной, так как несколько волосков попали на блеск для губ. Мария вздохнула, когда беспомощность отразилась на лице Ливи, когда она протянула спасательный круг и вытащила пряди изо рта сестры.
— Спасибо, — пробормотала Ливи, когда Мария отошла. — Я не подслушивала, у меня нет на это времени, — пожаловалась она. — Если вы, ребята, еще не поняли, я была сосредоточена в ключевой момент своей жизни. Единственное, что я позволяю прерывать свой творческий процесс — это когда мне нужна помощь.
Это заставило всех нас закатить глаза, кроме Ракель. Ну вот, опять.
— Помочь обрести смирение? — задумчиво спросил я, подмигивая ей.
Нечеловеческий звук вырвался из горла Ливи, вызвав волну металлического смеха моих сестер, заполнившего фойе.
— Это не смешно! — Ливи заскулила, выглядя раздраженной, когда ударила подушечкой стопы по полу. — Я бы не ожидала, что кто-нибудь из вас поймет, но я сейчас нахожусь в сильном стрессе, ясно? Спектакль выйдет через несколько недель, и если я не запомню свои реплики, моей карьере, какой мы ее знаем, конец. Я была бы признателен за деликатность во всех ваших ролях.
— Не могла бы ты, пожалуйста, перестать вести себя так, словно выступаешь на Бродвее? Это театральная группа Итона, Идина Мензел, — фыркнула Трина.
Конечно, в соответствии с характером Оливии, она не увидела в этом оскорбления. Вместо этого она нетерпеливо спросила:
— Ты действительно думаешь, что я так же хороша, как она? — ее глаза были полны надежды.
В типичной для Трины манере она шлепнула Ливи обратно по заднице.
— Это не то, что я сказала. Даже не близко.
— Дети, дети, — перебила Мария как раз в тот момент, когда эти двое затеяли перепалку с такой силой, что могло разбиться стекло. — Пожалуйста, почувствуйте дух времени года и, будь добры, заткнись.
Ливи хмыкнула, задрав нос к небу, и вылетела из прихожей в гостиную. Фыркнув, Трина последовала за ней, но не требовался сверхзвуковой слух, чтобы уловить колкости, которыми они все еще обменивались друг с другом.
— И это была Оливия, — предположил я.
— Она... — сказала Ракель рядом со мной, ее глаза метнулись в сторону гостиной, где Ливи разразилась монологом о поддержке, который Трина явно игнорировала.
— Слишком? — серьезно спросила Мария.
— Переборщила? — предположил я.
— Я собиралась сказать «очаровательная», — Ракель моргнула, глядя на нас обоих, на ее лице отразилось замешательство.
Как будто мне нужна была еще одна причина, чтобы любить ее немного больше, она сумела перенять обманчивое и раздутое чувство собственного достоинства моей сестры, которое исходило от ее мечты об актерской игре, и нашла в этом что-то очаровательное.
— Не дай ей услышать, как ты это говоришь, — предупредила Мария, проносясь мимо нас и качая головой. — Она попытается продать тебе билеты на свой спектакль.
— Я уже буду там, — рассмеялась Ракель через плечо в сторону Марии, когда моя старшая сестра оставила нас бездельничать в фойе, исчезнув в гостиной, чтобы обсудить спор, в который теперь была вовлечена наша мама.
Я поднял бровь, глядя на Ракель, и она одарила меня еще одним вопросительным взглядом.
— Что?
Мои руки скользнули в передние карманы.
— Ты собираешься исполнять Рождественскую песнь?
— Да. Я освещаю ее каждый год.
Верно, я это знал. Я читал ее захватывающий отзыв о нем за прошлый год, и за год до этого, и ну... да, и за год до этого тоже.
— Хочешь быть моей парой? — спросил я, и мой рот растянулся в кривой усмешке.
Эта пьеса могла бы быть вполне сносной, если бы она сидела рядом со мной, даже если бы она работала. Я уже обдумывал все, что мог бы сделать с ней в темноте так, чтобы никто не узнал.
— Не могу, — сказала она, покачав головой, разглядывая свои ногти и изображая скуку. — Мой парень — ревнивый тип.
Ее ресницы дрогнули, когда она посмотрела на меня.
Мое сердце в груди подпрыгнуло десять раз, пока я не подумал, что эта чертова штуковина взорвется. Парень.
Она сказала это.
У меня возникло непреодолимое желание поднять ее с пола и закружить по комнате на руках, но я оставался прикованным к месту, потому что мне было не пятнадцать и я не встречался с самой горячей девчонкой в школе. Мне было тридцать лет, и я встречался с самой горячей женщиной, которую когда-либо видел. Очевидно, эффект на мой мозг был все тот же, потому что мне потребовалось все мое мужество, чтобы не бить себя в чертову грудь прямо сейчас.
Парень. Я был ее парнем.
После нескольких недель преследования, когда у меня перед носом захлопывали дверь за дверью. После того, как я получил отказ. После того, как попробовал ее рот и это сладкое местечко между ног. Дрался за нее на парковке, а потом не сумел убедить себя, что между нами ничего не получится.
Нельзя было отрицать, что она загипнотизировала меня своей красотой, но именно ее сердце — то, которое было окутано ползучим плющом с шипастыми лозами, которые раньше оберегали ее — заворожило меня. Я бы отправился в ад и вернулся обратно, чтобы уберечь ее от беды. Я бы взял топор и рубил
