Читаем без скачивания Спор об унтере Грише - Арнольд Цвейг

— Я оповещу тебя, камрад. Скажи только, как тебя разыскать.

Бертин объяснил ему.

Легкий приятный запах кофе заполнил накуренную комнату. Ночная тишина объяла дом; казалось, весь остальной мир перестал существовать. Только половицы поскрипывали, когда Софи двигалась по комнате. На полке некрашеного дерева она нашла чашки — огромную, толстую фаянсовую и меньшую, фарфоровую, с рисунками из незабудок.

— А где околачивается ваш денщик? — спросила она.

Бертин улыбнулся.

— В отпуску. Его можно было бы и не отпускать, так как у нас некем его заменить, но Познанский обходится и моими услугами.

Софи изумленно взглянула на него.

— Тут нечему удивляться, Софи, — ответил Бертин на ее безмолвный вопрос. («Он понимает меня», — восторженно подумала она.) — Не забывайте, что мы все трое — простые солдаты. Прошли те времена, когда я считал Познанского начальством. — Он засмеялся и хлопнул себя по затылку. — Да в вашем кругу вряд ли можно представить себе такое тупое непонимание всего, что касается военной службы, как у меня. Но вдумайтесь, однако. Почему так легко держать в повиновении и в подчинении военным законам людей необразованных? Потому что они ничего не знают о тех немногих жалких правах, которые даны им, несчастным солдатам. Они живут в вечном страхе — как бы не совершить какой-нибудь роковой ошибки. С этой целью им не дают образования. Коварство вашей касты, в самом деле, достойно удивления, — закончил он и придвинул ей большой стул со спинкой, служившей ему рабочим креслом, не забыв предварительно положить на спинку и сиденье скатанное одеяло.

Они уселись в правом углу комнаты за письменным столом, сколоченным из голых сосновых досок, прикрытых оберточной бумагой.

— Замечательно уютно! — сказали оба в один голос, выражая свою внутреннюю радость. Затем они скрестили пальцы рук и что-то загадали. Бертин был уверен, что Софи шептала про себя то же слово, которое так страстно произносил мысленно и он: мир! Она же, ободренная неожиданным успехом, слушала только свое сердце, выстукивавшее одно: он, он!

Среди богатой опытом трудовой жизни, в которой она, преодолев отвращение, узнала, что такое человеческий организм и растерзанная плоть, она продолжала оставаться ребенком. И в порыве волнующего счастья все ее чувства и все существо расцветали с каждой минутой.

Затем, «за кофе», она попросила рассказать ей об этом удивительном случае с русским, показать судебный протокол, содержащий смертный приговор, выслушала рассказ о том, как безуспешно Познанский пытался сначала придать невинное толкование самоубийственным показаниям солдата. Конечно, эти жертвы понятия не имеют о том, что навлекают на себя самыми безобидными заявлениями.

Почти шепотом, с мучительной страстностью, Бертин говорил:

— Что тут и речи быть не может о шпионаже, это давно известно любому писарю. Вся суть дела давно сводится к страху перед просачиванием идейной заразы в солдатскую среду, — надо воспрепятствовать проникновению в германскую армию того духа свободы, который наконец охватил после бесконечного ряда лет ожидания русских. Дело давно уже не в войне и победе, Софи, — продолжал он настойчиво, сняв очки и глядя пред собой миндалевидными карими глазами с покрасневшими веками. — Дело в борьбе господствующих классов за власть, в подавлении немногими всего народа. Семьдесят миллионов предоставлены благоусмотрению трех тысяч действующих по своему произволу властителей. Сегодня они берутся за женщин, завтра расправляются со школами. Из пяти-шести точек они управляют неспособной к сопротивлению людской массой, отчаянных воплей которой они либо умышленно не слышат, или же воспринимают с холодным презрением. Никто не знает, что будет дальше.

Софи в блаженном ужасе чувствует: атмосфера, которая сейчас окружает ее, это то, о чем она мечтала в течение всех детских лет — мятеж, возмущение, живой дух! Повинуясь сильному чувству, она положила свои руки рядом с его руками: две пары рук со следами тяжелой физической работы на суставах и фалангах некогда холеных пальцев.

«Женщина, — думает Бертин, — настоящая женщина! Жаль, что здесь воняет табаком. Хотелось бы вдохнуть аромат ее волос».

Он встал, чтобы склониться к ее голове. В этот момент затрещал телефон. Одним движением Бертин перегнулся через стол и схватил трубку.

— Послушай, камрад, — кричали ему по коммутатору, — звонит какой-то лесной лагерь. Не знаю какой. По-видимому, они уже установили по твоей просьбе связь, но слышимость убийственная, не возрадуешься!

Софи увидела мучительное напряжение на лице друга.

— Старина, — хрипло твердит Бертин, — камрад, от этого разговора зависит человеческая жизнь. Пусть он поставит усилитель, как если бы говорил с принцем. Тут не праздные разговоры и не какая-нибудь телефонограмма, дело идет о жизни и смерти.

Телефонист обещает сделать со своей стороны все возможное. Бертин слышит, как он переговаривается с другой станцией, по-видимому, с Белостоком.

«В ночи тянутся нити проводов, — думает Бертин. — Человеческие жизни висят на этих проводах. Из уст одних слова при помощи чудес электричества доходят до слуха других. Боже милостивый, как счастливо могло бы быть человечество при таком размахе техники!»

И вдруг до него доносится:

— Говорит лесной склад в Наваришинске. Канцелярия лагеря при лесном складе, батальон ландштурма Эберсвальде, лесопильный завод.

Слова звучат ясно, отчетливо, правда, очень отдаленно, словно звон, издаваемый опрокинутым хрустальным бокалом. Руки Бертина дрожат, но голос тверд. С точностью и отчетливой дикцией актера он кричит в аппарат:

— Не бежал ли из лагеря несколько времени тому назад русский, Папроткин? Как он выглядит? — (Правой рукой он стенографирует ответ на лежащем пред ним наискось бланке.) — Давно ли бежал? Тут поймали солдата, давшего такие показания. Есть ли в караульной команде ландштурмист Геппке? А ефрейторы Прицке и Биркгольц? Да? Верно? Совпадает?

Софи видит на лице друга такую горячую радость по поводу участи какого-то несчастного осужденного, совершенно чужого ему человека, что она изо всех сил прижимается грудью к руке, держащей трубку.

Ее волосы оказываются у лица Бертина, он вдыхает их аромат, одновременно слушая произносимые почти шепотом, но все же ясные слова, доносящиеся откуда-то из мрака ночи.

— Слава богу! — говорит он с облегчением. — Нельзя ли прислать сюда, в Мервинск, двух человек для установления личности пленного? Сообщите тотчас же почтовый адрес! Телеграфное требование будет послано сегодня ночью.

И Бертин записывает условным языком полевой почты адрес лагеря военнопленных.

— Высокий, белокурый, добродушный парень, — продолжает он кричать в аппарат.

— Конечно, он самый, удрал зимой в бурю и непогоду. Это стоило места фельдфебелю. Ну и возрадуется же тот, если беглец вернется!

— Полегче, товарищ, вы не знаете, что ему пришлось вытерпеть за это время. Ведь его завтра должны были расстрелять, как перебежчика.

Бертин слышит, как другой там бормочет:

— Как же это ему удалось забраться так далеко?

— Об этом он упорно молчит, — кричит Бертин. — Приятная служебная поездка для ваших людей, что и говорить. Но пусть сами смекнут, как добраться до нас… По приезде пусть прежде всего обратятся в местную комендатуру за ордерами на квартиру и питание, а затем пусть немедленно явятся в дивизионный суд к военному судье Познанскому. Нет, нет! Не обязательно выезжать завтра. Войны хватит еще и на послезавтра.

По-видимому, тот, на другом конце провода, смеется. Смеется и друг Софи.

— Разговор закончен? — спрашивает голос с какой-то станции. — Разговор за кончен? Разъединяю!

В аппарате еще глухой шум. Бертин кладет трубку и с просветленным лицом оборачивается к Софи.

— Спасен, девушка! — говорит он, обнимая ее. Оба они полулежат на деревянном столе, и он целует ее, как близкого и любимого друга.

Ее руки, которыми она все еще прижимает к груди его локоть, размыкаются, падают, затем поднимаются, она стоит, закрыв глаза в ярком свете лампы и крепко прижимает к себе его голову.

Так судьба перебежчика Бьюшева оказалась связанной с судьбой кроткой красивой Софи фон Горзе, ибо так задумала, желая ей добра, сестра Барб.

Глава седьмая. Сдвиги

В канцелярии комендатуры сидит военный врач Шиммель, проверяя лазаретную книгу, списки больных и записи своих осмотров. Дойдя в списке до имени арестанта Бьюшева, против которого опять стоит знак вопроса, он на мгновение задерживается и затем спрашивает в свойственном ему человеколюбивом тоне:

— Почему вы не посылаете эту скотину на работы вне лагеря? Сразу бы блажь прошла.