ситуация несколько сложнее. Для начала нужно сделать один шаг в сторону и спросить, почему Принс вообще сделал подобный портрет Иванки Трамп. Как он утверждает – а ему, конечно, нельзя безоговорочно верить, – этот портрет заказала сама Иванка через своего арт-агента. То есть речь идет о какой-то досовременной форме искусства на заказ, на которую Принс удивительным образом согласился. И, как он рассказывает дальше, среди многочисленных фотографий Иванки Трамп в Instagram он наткнулся на мотив, который его убедил. На этом фото она сидит в белом махровом халате и делает селфи в окружении двух (не белых) стилистов, которые укладывают ее волосы. И когда Принс отказывается от авторства картины, основанной на этой фотографии, и обозначает ее как «фейковое искусство», то он имеет в виду ее отца Дональда и его легендарное высказывание «Вы – фейковые новости». И хотя в истории искусства уже не раз бывало, что художни*цы отзывали свое авторство (например, Роберт Моррис отменил эстетическую ценность одной из своих работ 1963 года, опубликовав «Положения об эстетической отмене» (
Statement of Aesthetic Withdrawal, англ.)), однако любая попытка отменить эстетическую ценность работы (как у Морриса) или отозвать авторство (как у Принса) лишь позитивно сказывается на повышении стоимости данного произведения. Подобный рост ценности предстоит пережить и портрету Иванки, особенно если учесть появляющиеся вокруг него истории и легенды. Попытка Принса лишить портрет авторства приведет лишь к его удорожанию, и, конечно же, он еще надолго останется в сознании людей работой Принса. Но в моменте ее автору как будто важнее обозначить символическую дистанцию от Трампов, и это, конечно, его право. Чтобы подчеркнуть серьезность своего решения, Принс якобы перевел Иванке обратно полученные от ее агента тридцать шесть тысяч долларов. В своей попытке откреститься от Трампов, а вместе с ними и от консервативной сферы республиканцев Принс не замечает, что граница между миром искусства для избранных, к которому он принадлежит как успешный на рынке художник, и этой консервативной политической средой довольно размыта. И нужно исходить из того, что многочисленные работы Принса коллекционируют и будут коллекционировать те, кто поддерживает Трампа. Кроме того, Принс находится в привилегированной позиции: он в состоянии вернуть заплаченные за картину деньги. Это привилегия, которую подразумевает подобный жест и которую он не замечает. Конечно, его символическое дистанцирование от Трампа – это лучше, чем ничего, однако основывается оно на личной попытке «откреститься», которая не замечает структурных перекличек между миром искусства и миром Трампа.
Операция на пальце ноги
Пока я беспомощно лежала на операционном столе, мои мертвые родители властно ворвались в мое сознание. Это была регрессивная потребность в защите, которую я обнаружила в этом практически обморочном состоянии, а также моя близость к смерти. И хотя в моем случае не решался вопрос, жить мне или умереть, я тоже (как и они в самом конце) оказалась во власти врачей. Даже во время анестезии и без возможности действовать, даже полностью зависимая от хирурга, решающего судьбу моего пальца на ноге, – даже в такой экстремальной ситуации мне трудно обрести мир с отцом, в то время как о матери я думаю с любовью и теплотой. С одной стороны, опыт уязвимости во время врачебных процедур повышает мою эмпатию к страданиям папы, который провел последние месяцы жизни в самых разных учреждениях в гораздо более плохом состоянии – без возможности говорить и глотать. С другой стороны, сочувствуя ему и стремясь к прощению, я одновременно не могу не думать о его предательстве по отношению к нам, детям, когда он лишил нас наследства и оставил с враждебной мачехой, которую он выбрал себе в жены, а теперь привел в нашу жизнь. Эту борьбу из близости и разочарования больше нельзя разрешить положительно, так как он мертв. У этой истории больше нет шанса на хеппи-энд. Я должна продолжать жить с амбивалентностью по отношению к мертвому отцу и не могу надеяться на какой-то разговор или знак от него, который бы избавил нас обоих от этой ноши. Его предательство осложняет мое горевание, ведь оно постоянно прерывается вспышками безграничной ярости и разочарования. Как это ужасно.
Противоречия Франсуазы Саган
На телеканале ARTE я недавно посмотрела документальный фильм о Франсуазе Саган. Ее роман «Здравствуй, грусть» (1954) был в свое время для меня – подростка 1970-х – настоящим сексуальным откровением. Никогда мне не позабыть эту наполненную гомоэротизмом атмосферу дома на юге Франции, который она так подробно описывает в книге. Тогда я еще ничего не знала о ее социальном положении в среде, в которой – как показано в фильме – она была исключением. К примеру, в сфере книгоиздания, где ее – единственную женщину – окружали мужчины, которые знали, что ей надо делать. Похоже, стать автором бестселлера в конце 1950-х – начале 1960-х женщине было возможно лишь тогда, когда она оставалась исключением, и это исключение строилось на отсутствии в системе всех остальных писательниц. Конечно, в подобном структурном законе виновата не сама Саган, но в ХХ столетии в мире изобразительного искусства это происходило постоянно. В одном эпизоде фильма у Саган, уже пожилой женщины, спрашивают, почему она голосует за Франсуа Миттерана, то есть за левого, в то время как сама ведет роскошный образ жизни. Она ответила по-настоящему ловко, что это не обязательно противоречие. Если есть выбор между отдыхом в хорошем отеле или в кемпинге, то любой человек выберет отель, ответила Саган. Кроме того, если кто-то, как и она, любит жить хорошо, то это не обязательно исключает его левые взгляды. Интересно, что она попыталась упразднить это противоречие, вместо того чтобы защитить его как нечто продуктивное, так как – по моему мнению – не сами противоречия являются проблемой, но скорее люди, которые их не выносят, например задавший вопрос репортер. Другому журналисту она напоминает о высказывании Блеза Паскаля, который сказал, что в жизни сначала появляется любовь, а потом успех. У нее же в жизни всё произошло по-другому: успех случился совсем рано, а вот любовь – между прочим, к женщине – много позже. Долгое время Саган, так же как и послевоенного художника Бернарда Баффета, считали всего лишь феноменом из среды селебрити, а ее работы не воспринимали как серьезную литературу. Однако чем размытее становились границы между высокими и низкими жанрами, что происходило начиная с 1960-х, тем больше признания доставалась ее произведениям, хотя различные рецензенты интересовались в первую очередь тем, сколько экземпляров продано. Неудивительно,
