Чушь! Погибнуть всегда легко, для этого не требуется особого мужества! – сердился он, видать, продолжая с кем-то неоконченный спор. – Ведь смерть страшна только при нормальной жизни. А там, в лагере, поверьте мне, страха смерти почти нет, все чувства притупляются, немеют. Там больше пугает не мысль о смерти, а сознание того, что надо жить на четвереньках и надо выживать ради чего-то. Кто потерял веру – тот не хотел выживать, потому что не видел, ради чего жить. И погибал, считая себя героем. Смешно! Не верил в победу, потому и погибал. А если веришь – живи, ты еще пригодишься, твои руки и твой ум.
– Вы о ком это? – спрашивал Тимофей.
– Был там один капитан…
– И что?
– Бросился на коменданта… Пристрелили.
Левенков горячился, и худое лицо его преображалось, в глубинах ввалившихся глаз переливчато светились зрачки, как блики воды в колодце. Наталья завороженно глядела на него и счастливо шептала Ксюше на ухо:
– Ой, Ксюша, кабы ты знала! Такой человек! Такой человек!
14
Время для Антипа Никаноровича укоротило свой бег. Зима тянулась медленно и нудно. Особенно длинными казались вечера. Солнце садилось рано, сон к нему не шел. Чем бы ни занимался, в голове ворочалась тяжелая думка: до каких пор наши отступать будут, когда повернут обратно? Немец до самой Волги докатил, дальше некуда. Говорят, увяз в российских снегах. Дай-то бог! В эту зиму отобрали теплую одежку: тулупы, полушубки, валенки – прижало, значит, немца. На десять дворов осталось по одной корове, кабанчика еще осенью приметили полицаи в баньке на краю сада и увели. А что с ними сделаешь? Оглоблей не огреешь бандюг, в сельсовет не пожалуешься, в суд не подашь. Терпи, мужик, завоевателя. Эх, человек-человече, и зачем тебе разум дан? Волк и тот знает свое урочище. Земля всех прокормит – знай работай. Ан нет, в шелках научились ходить, а работать лень, на дармовщину тянет, на жизнь беззаботно-сладкую. Нету ее, беззаботной жизни от трудов своих, и не будет. Куда ты глядел, человек, коли допустил фашистскую нечисть на земле своей? Людьми ведь рождались они, а стали фашистами, знать, ты дал им звериный норов, твоя вина! Заработался за плугом, врылся носом в землю – проглядел, что за спиной творится. Неужто мало тебя били, человек, неужто мало топтали ногами выродки в семье твоей? Когда ж ты поумнеешь?
Тяжко Антипу Никаноровичу на старости лет, не рукам-ногам – душе тяжко. Ладно фашисты – вражина и есть, но свои, свои-то под боком зверюгами повырастали.
Шел он сына проведать, навстречу – Степка-полицай с карабином за плечом. Дите дитем, едва пушок над верхней губой прорезался, а вышагивает по деревне козырем – сторонись, бабы! Не уступил Степка дорогу старику, и зацепил его Антип Никанорович плечом, да так, что отлетел хлопец в сугроб.
«Ишь ты его, в соплях путается, а туда ж!», – подумал Антип Никанорович и прошагал мимо, даже не взглянув на барахтающегося в снегу Степку.
– Ну т-ты, ослеп на старости? – крикнул Степка визгливо, по-мальчишечьи.
Антип Никанорович остановился и повернулся на окрик. Степка уже стоял на узкой стежке с открытым ртом и трясущейся нижней губой, снег прилип к его подбородку, обклеил полушубок и мохнатую шапку, карабин сполз с плеча и болтался на согнутой в локте руке.
– На п-печке б лежал! Т-толчется тут! – выпалил он, заикаясь.
И тут Антип Никанорович взорвался:
– Щеня! Сопля зеленая! Вчерась титьку кинул! Ты комуй-то говоришь?
– П-полегче, а т-то…
– Што-о?! – Антип Никанорович двинул на Степку, раскоряча ноги, медленно, вперевалочку.
– И п-пальнуть могу! – выкрикнул Степка, хватаясь за карабин и отступая назад.
– Ну-ну, сыми свою стрельбу! – хрипел Антип Никанорович. – О колено хрясну – щепки полетят. А с тобой знаешь што сделаю, знаешь што? За ноги возьму, размотаю, падлу, и головой о вербу! Ну, сыми стрельбу!
Щеки Степкины вздулись и покраснели, дрожащими руками он держал карабин, но наставить на Антипа Никаноровича не решился – пятился, загребая валенками снег, и часто моргал.
– Я не п-погляжу на ст-тарость, – бормотал он. – Найду управу. Карабин ить немецкий…
– Немецкий, значить? – Антип Никанорович зашагал прямо на Степку. – Немецкий, значить? Батька на фронте, а ты тут со стрельбой гуляться? Цацку сопляку дали? Я вот зараз эту цацку!..
– Но-но, п-полегче… С цепи сорвался… Я тебя трогал, да? Т-трогал?
Степка уже не пятился, а бежал по стежке, оглядываясь на Антипа Никаноровича и по сторонам – не видел ли кто его позорного отступления? Антип Никанорович не преследовал Степку, прошел шагов десять и остановился, размахивая руками и выкрикивая вдогонку:
– Я те покажу! Я те научу старших уважать, щеня вислоухое!
Бормоча проклятия и ругаясь на чем свет стоит, он пошел своим путем к хате Тимофея. За дорогу так и не остыл, тяжело дыша и чмыхая носом, ввалился в сенцы. Тимофей встретил его на пороге, веселый, с улыбкой во весь рот, и сразу же оглушил радостной вестью:
– Ну, поздравляю, батя! Немцев под Сталинградом побили!
– Да ну? – Злость из груди Антипа Никаноровича как ветром выдуло. – Ишь ты, а! Ну, рассказывай, не тяни! Чего скалишься?
– Разве я тяну? – Тимофей рассмеялся. – Пошли в хату.
Они прошли в светелку, уселись у окна. Максимка с Анюткой игрались тут же, и Тимофей выпроводил их на кухню. Антип Никанорович не сводил глаз с сына и ерзал нетерпеливо на табуретке.
– Ну?
– Ночью Люба приходила, – заговорил Тимофей. – С утра в школе был, не успел… Так вот, сообщение Совинформбюро: немецкая армия окружена под Сталинградом и уничтожена!
– Это ж, Тимофей, а? Теперя мы их… – Антип Никанорович не находил слов от радости, качал головой, стучал кулаками по коленям, аж дребезжали стекла в окне, хватал Тимофея за рукав.
До вечера просидел Антип Никанорович у сына. К окну подкралась темнота, Прося закрыла ставню и уложила детей спать, на столе появилась керосинка, а Антип Никанорович, ничего не замечая, твердил одно:
– Недолго им тут, а, Тимофей?
– Надо думать, наши перейдут в наступление, – подтвердил Тимофей отцову думку.
– Теперя надо осторожно, озвереет, падла.
– Куда звереть-то дальше?
– А все туда ж! – переходил он на поучительный тон. – Зверству нема рубежа, на то оно и зверство. Я давно говорил: не бойся ворога, когда наступает, бойся, когда побегить, волчара! Гляди в оба, сын, не ерепенься особливо. Со зверем надо хитро, во! Потерпим маненько, больше терпели. А Григорию передай спасибо да накажи, пущай припекает под хвостом им, не засиживается. Теперя их только и бить!
Возвращался Антип Никанорович домой навеселе. Начищенным
