до блеска маятником болталась луна среди бегущих облаков, скрипел снег под ногами. Вторя унылому ветру, скулили в подворотнях собаки, а дед мурлыкал себе под нос одному ему известную песню:
Трам-тарамта-та-та-там, эх, дали!
Трам-тарамта-ти-ти-тим, и дадим!
* * *
Всю неделю Антип Никанорович носился взад-вперед. Истопил баньку, выпарился, выхлестал себя березовым веником, побрился, выстриг жесткие волосы, прущие из ноздрей, как бурьян. Помолодел душой и телом. В хате ему не сиделось, плутал шатуном по Метелице, степенно отвечая на поклоны сельчан, и приставал ко всем с одним и тем же вопросом:
– Слыхал, как наши под Сталинградом, а?
– А то как же! Поговаривают, немцы траур объявили.
– То-то. Полторы мильены ухандохали! Теперя не долго ждать, помяни мое слово. Шуганут… А твои знают?
– Все от мала до велика.
– Ну, прощевай, дело тут у меня…
Он шагал дальше, шумно всасывая носом морозный воздух. Ненароком повстречал Гаврилку и хотел было пройти мимо, да не выдержал – больно удобный случай подвернулся, чтобы поддеть немецкого прислужника. Остановился посередине улицы, повернулся спиной к ветру. Дул жесткий северяк, то налетая злобными порывами, то стихая, отринув от спины, как ослабевшая пружина. Истертым веником шаркала поземка по толстой после оттепели синеватой корке снега. Солнце кособоко повисло в чистом небе, и лучи его остекленели меж ветками верб.
– С морозцем тебя, Антип! – заговорил Гаврилка.
– Здорово был, Гаврило.
С тех пор как произвели Гаврилку в старосты, стал он называть Антипа Никаноровича не как раньше, почтительно, Никаноровичем, а просто Антипом, давая почувствовать свою власть над ним. Антип Никанорович, как и до войны, называл старосту Гаврилкой, но с таким видом, будто хотел сказать: к стенке поставь, а Кондратьевичем не назову, гниду подзатыльную.
– Хлопочешь все, трудишься на пользу обчества? – спросил Антип Никанорович с ухмылочкой.
– Дела, Антип. За всех ить думать надо.
Антип Никанорович крякнул, переступил с ноги на ногу и заметил с сочувствием в голосе:
– Оно и видно, конешно… Носишься, как блоха на подкове, радеешь.
Гаврилка поперхнулся дымом папироски. Теперь он самосада не курил, привык, видать, к мягкому табаку. Антип Никанорович сделал безобидное лицо, и Гаврилка пропустил мимо ушей эту насмешку. Он сделал затяжку и передернул плечами.
– Погода-лярва! До костей жгеть!
– В такой одежке? – удивился Антип Никанорович и указал на Гаврилкин тулупчик: – Когдай-то разжился? Хорош тулупчик, у Ивана Моисеева такой же. И сколько отдал?
Знал он, что тулупчик у Гаврилки с чужого плеча и «платили» за него полицаи карабином в зубы, потому и спросил о цене. Сейчас он ненавидел Гаврилку лютой ненавистью, дай волю – задушил бы и не перекрестился. А насмехается Антип Никанорович, так терпи, гнида, властью своей не испугаешь. Терпит же Антип Никанорович, видя на твоих плечах ворованный тулупчик, а на своих – поношенную фуфайку.
– Все с кошельком, – ответил Гаврилка и достал новую папироску.
– Привык? – Антип Никанорович стрельнул глазами на папироску и усмехнулся.
– Солома! – Гаврилка сплюнул. – Навару никакого, разве што – пользительные.
Глядел Антип Никанорович на румяное, заплывшее жиром лицо старосты и соображал, как бы половчее ввернуть про Сталинград. Знает Гаврилка о разгроме немецкой армии, потому и присмирел, не огрызнется на насмешку.
– Што новенького там, в Липовке?
– Да все то ж.
– Ой ли? А люди поговаривают, под Сталинградом заваруха крепкая. Побили немца али как?
– Война – она война, всяк оборачивается.
– Полторы мильены – это не «всяк». Это, брат, крышка!
– Брешуть!
– Не скажи, не скажи. Голая правда – полторы мильены, копейка в копейку.
– Правда, Антип, не баба, – хохотнул Гаврилка и сощурился, – голой не бываить. Истинный бог.
Прошла Наталья Левакова с двумя порожними ведрами по воду. За последнее время помолодела баба, поворотливей стала, словоохотливей, вечно спешит куда-то, озабоченная и счастливая своими заботами, только прячет старательно под платком раннюю седину. Прошла, гремя ведрами, и с поклоном пропела:
– Здравствуйте вам!
Мужики поздоровались и уступили ей стежку.
– Што постоялец твой? – спросил Гаврилка.
– Хворый, Гаврило Кондратьевич. Изморился человек. И-и-и, таки уже хворы!
– Зайти все собираюсь…
– Милости просим, Гаврило Кондратьевич. Милости просим. – И Наталья направилась к колодцу.
Антип Никанорович потоптался на месте и перевел разговор на старое:
– Баба не баба, Гаврило, а, видать по всему, вскорости кончится жирный стол. – Потом добавил: – И объедки со стола. Кхе, кхе!
Щеки Гаврилкины побагровели, заметались круглые глазки. Одной затяжкой он досмолил папироску, плюнул в снег желтой слюной и просипел:
– Кому объедки, а кому вершки! Я своих объедков не жалею.
– Это в каких смыслах? – Антип Никанорович насторожился.
– В самых што ни есть прямых. Ты ить моими объедками всю-то жизнь пользовался, а спасибо не скажешь.
– Што? – Антип Никанорович вытаращился на Гаврилку, не понимая, о чем речь.
– То самое… Хе-хе! Акулину ить не девкой подобрал, – промусолил Гаврилка с издевкой, делая упор на слове «подобрал».
– Брешешь! – только и смог выдавить из себя Антип Никанорович.
– А што мне брехать? Справься у Макара али же у деда Евдокима. Так-то! – Гаврилка скривил голову и ухмыльнулся, мол, сам напросился – получай, и задом начал отступать. – Я незлобливый, хе-хе, мне што… Бери – не жалко.
Гаврилка уходил по стежке, придерживая от ветра полы тулупчика, а Антип Никанорович глядел ему вслед и не мог сдвинуться с места. Злости к Гаврилке он не чувствовал – пустота, боль в груди да онемение рук и ног.
Ничего не видя, не слыша, он добрался до дома и тяжело свалился на лежанку.
Полежав немного, не шевелясь, ни о чем не думая, он почувствовал холод, ползущий от ступней ног кверху, по всему телу, с неприятным покалыванием. Укрылся серым байковым одеялом, но холод не отступал. Тогда Антип Никанорович полез на печку, но и горячие кирпичи не помогли – ноги сводило судорогой, плечи дергались, вздрагивали, пока не ударил озноб.
Ксюша заметила неладное и заволновалась:
– Батя, что с тобой?
– Застыл, видать, – кряхтел Антип Никанорович. – Взвару мне…
Горячий малиновый настой согрел нутро Антипа Никаноровича и вытеснил озноб из тела. К ночи его охватил жар.
Он тяжко заболел – простыл, шастая в фуфайке по морозу. Ксюша с ног сбилась, выхаживая батьку: отпаивала липовым цветом, настоем из усохших листьев смородины, клала примочки из огуречного рассола для снятия жара, обкладывала с ног до головы пареными отрубями. Температуру сбила, уняла головную боль, а ломота в костях не проходила. И Ксюша применила последнее, самое действенное средство: поутру испекла хлебов, раскалив печку докрасна, к вечеру вычистила, выскребла ее и засыпала два ведра овса; упрел овес, набрался горячего духу, и
