За всё утро мадам Ла Коикс дала Людовике всего пять минут на отдых, от которого та категорически отказалась.
– Это она нарочно, нам назло, – шепнула мне Ноэми.
Я кивнула в знак согласия.
Однако на самом деле я так не думала.
Мы обогнули Северное полушарие планеты за восемьдесят дней, точно таким образом, как моя бабушка делала всё, – как эксцентричная примадонна.
Если в её намерения входило ошеломить меня, то вряд ли она добилась бы аналогичного результата, даже если бы вводила мне внутривенно огромные дозы ЛСД.
Мы посетили множество самых разных мест. Нередко одни оказывались полной противоположностью другим. И нет нужды говорить, что всюду без исключения я получала огромное удовольствие.
Жить по непривычным правилам не составляло для меня ни малейшего труда. После четырёх лет, проведённых в Колледже Верующих, это оказалось совсем нетрудно. Поэтому удовольствие от поездки не имело границ.
С тех пор как мы отправились в путешествие, я перестала понимать, о чём говорят по телевидению, потому что оно изъяснялось на незнакомых языках, но это не доставляло мне драматического огорчения, в отличие от Ноэми. Более того, я с таким интересом смотрела передачи, что иногда целые ночи проводила у экрана, глядя как загипнотизированная, даже когда на нём не было уже никакой картинки, а оставалась только упорядоченная «метель», беловатый отсвет которой трепетал на моих руках.
Но, наверное, это не самый удачный пример.
На самом деле телевидение оказалось не просто непонятным из-за незнания языков, но и полнейшим для меня открытием, со всех точек зрения.
Передачи настолько захватывали меня, что если бы я ещё и понимала, что говорят с экрана, то это было бы, наверное, уже чересчур.
При том, что реальный мир в силу некоторых причин останавливался возле ограды нашего дома, а ирреальный приезжал сюда каждый день на фиолетовой «Чинкуеченто», я знала, что Медея устроила банкет, на котором предложила гостям угощение, приготовленное из собственных детей, но понятия не имела о существовании быстрозамороженных продуктов.
Поскольку о вымышленном мире я обладала намного более широкими и утончёнными представлениями, нежели о реальном, само собой разумеется, что знакомство с современной действительностью произвело на меня такое же впечатление, как Страна чудес на Алису.
Почти три месяца я жила в состоянии непрестанного изумления, с опасными всплесками сильнейших потрясений.
Всё представляло для меня новизну, не только телевидение.
Всё – в точном математическом значении понятия «совершенно всё».
От самого большого до самого маленького. Самое маленькое в самом большом.
Нечто вроде матрёшки с новинками, вложенными друг в друга.
Если бы я в самом деле загадывала желание каждый раз, когда делала что-то впервые в жизни, как советовала бабушка, то мне не хватило бы и века баобаба, чтобы дожить до их осуществления.
Настоящее оказывалось столь впечатляющим, что я ни на мгновение не могла отвлечься от него.
По этой причине – я даже ни разу не вспомнила о маме и о том, что с ней случилось.
По этой причине – или по другой, которую мне назвала Мария в аэропорту:
– С глаз долой – из сердца вон.
Если верно, что существует Дальний Восток, но нет Дальнего Запада, то мы жили, подобно Питеру Пэну, на Острове, Которого Нет.
В то время как внешний мир великолепно отвлекал меня от мира внутреннего, у Ноэми то же самое удивительным образом происходило наоборот: внутренний мир отвлекал её от внешнего.
Мы совершенно по-разному воспринимали одну и ту же реальность: я – с центробежной направленностью, а Ноэми – с центростремительной, – но обе одинаково напряжённо и взволнованно.
Насколько я целиком и полностью погружалась во всё происходящее, настолько же она относилась к окружа ющей действительности с полнейшим пренебрежением.
Она так глубоко уходила в какие-то свои мысли, что, когда я спрашивала её о чём-то, что происходило совсем недавно, минувшим днём или даже в настоящий момент, она совершенно не помнила ничего из того, что мы делали или видели.
Теперь, когда наше путешествие подходило к концу, перечень того, чего она не помнила, заставлял задуматься.
В хронологическом порядке она совершенно забыла о том, что: съела четыре огромные турецкие меренги в форме устрицы, пока мадам Лулу принимала чрезвычайные меры по спасению моей причёски; порылась в гардеробе одной настоящей королевы; поспала в ледяной квартире в ледяной гостинице; проехала в одном городе под землёй, а в другом – на белом слоне, украшенном попоной с золотой бахромой; споткнулась о джутовый мешок с шафраном; погуляла в саду из вековых дубов высотой не более пяти сантиметров; научилась ходить в высоченных деревянных башмаках; выпила тайком все остатки шампанского из бокалов, оставленных людьми, покинувшими столы в казино.
Конечно, она забыла и о том, что сейчас мы застряли в прозрачном лифте на девяностом этаже стеклянного небоскрёба.
Это я поняла по тому, как спокойно она смотрела себе под ноги.
Не умереть тут от страха можно было, только если твоё внимание полностью переключено на что-то совершенно другое.
Я знала, что она поехала с нами потому, что бабушка тысячу раз поклялась ей: в конце концов мы доберёмся и до Барселоны. Но я никак не ожидала, что она всю дорогу будет ожидать только этого события.
Не проходило дня, чтобы утром она не сообщила мне, сколько времени осталось до нашего прибытия в Барселону.
Она стала вести обратный отсчёт – от семидесяти семи – и не пропустила ни одного числа.
Как раз сегодня утром она заявила мне с особенным, фанатичным волнением:
– Остался один день!
Что же может быть в Барселоне интереснее, чем забираться босиком на тридцатиметровую статую золотого Будды, сидеть на деревянном мостике и любоваться, как опадают в воду цветы персика и как красиво они плавают, толкать вращающуюся дверь в холле гостиницы, пока не закружится голова и не упадёшь, ехать на велорикше или в белом лимузине длиной в двенадцать «Чинкуеченто» или покрыть всё своё тело рисовой пудрой?
Тем более что в Барселоне у бабушки не оказалось даже никаких друзей. А с ними как раз всегда бывало интереснее всего. Трудно сказать, кто из тех, кого мы навестили, понравился мне больше. Королева, конечно, произвела сильное впечатление, но ещё большее – офицер эскадры Северо-Американских Соединённых Штатов Ф. Б. Пинкертон, который подарил мне точно такой же широкий пояс для кимоно, какой надевала бабушка, когда пела в Мадам Баттерфляй, и глаза которого походили на мои больше, чем мамины.
