Никогда ещё костёр не бывал более очищающим, чем тот, который разожгла моя мама.
Не только потому, что пожар не причинил ей ни малейшего вреда, более того, даже избавил от душевных ран.
Когда она пришла в сознание, выяснилось, что совершенно ничего не помнит.
Кроме того разве, что в мае девочке исполнится четыре года и что её мама погибла в огне, спасая её.
Нарочно не придумаешь лучше.
Когда мы пришли в больницу навестить её, она сидела под красным клёном и плела венок из маргариток, напевая какую-то песенку.
Она выглядела очень счастливой.
Лечащий врач сказал, что мы можем пойти к ней и поговорить.
Конечно, мы должны быть готовы к худшему. Сейчас ещё слишком рано ставить диагноз, и трудно предвидеть её реакцию. Так или иначе, нам не следует беспокоиться о том, что скажем ей и как будем держаться, потому что это никоим образом не изменит её состояния – не улучшит и не ухудшит.
Своим экстремальным поступком мама хотела взять ситуацию в свои руки. В этом нет сомнений. Сомнения возникли относительно того, как именно, взяв ситуацию в свои руки, она собиралась, сознательно или бессознательно, действовать дальше.
Это можно будет понять по её реакции. Конечно, не в полной мере, но в каких-то пределах, которые позволят поставить диагноз и выбрать подходящее лечение.
Врач говорил долго. Настенный циферблат за его спиной показывал, что прошло больше двух часов. Он произносил какие-то удивительные слова, значения которых я не знала, но которые, казалось мне, не только красиво звучали, но и имели какой-то смысл.
То и дело возникало ощущение, будто он говорит о чём-то ужасном, о чём-то таком, хуже чего и быть не может, и всё же то, как он говорил всё это, внушало некоторое спокойствие.
Думаю, он был силён в своём деле. Он умел говорить.
Объясняя ситуацию, он смотрел мне прямо в глаза, точно так же, как и всем остальным, и это более всего прочего действовало на меня самым благотворным образом.
Меня успокаивало также ощущение, будто всё, что могло произойти, уже происходит здесь и сейчас, в моём присутствии, а не в отсутствие, пока я куда-то отвлеклась, и ничто в эту минуту не совершается где-то у меня за спиной. Я находила всё это крайне важным.
Под конец он спросил, нет ли у нас к нему вопросов, преж де чем пойдём к маме. Но мы все дружно покачали головой в знак того, что вопросов нет.
Врачу понадобилось более двух часов, чтобы самым исчерпывающим образом изложить нам историю маминой болезни. Если научные термины, которыми он пользовался, не исказили общего смысла его слов, то получалось, что мама могла реагировать на наш визит тремя способами.
Первый. Узнать нас.
Второй. Не узнать нас.
Третий. Отнестись к нам как совершенно другой человек.
В первом случае к маме сразу же вернулась бы память, и не понадобились бы никаких лекарств. Уже через месяц после соответствующей когнитивно-поведенческой терапии она вернулась бы в прежнее состояние.
Во втором случае память у мамы восстановится только после длительной работы с психоаналитиком, который постепенно, день за днём, шажок за шажком, поможет ей вновь обрести себя и восстановить собственное прошлое. Примерно через год она вернётся к прежнему состоянию.
В третьем случае мама не утратит память, а заменит её другой, поэтому ей не понадобится ровным счётом ничего восстанавливать. И тут уже никакое лечение не поможет, останется только потакать ей во всём, пока не нарушится равновесие её новой личности. Но подобные случаи отмечаются в медицинской литературе чрезвычайно редко, а в этой клинике они с таким и не сталкивались.
Выходит, врач не сомневался, что в третьем случае мама уже никогда не станет прежней.
Мы все – отец, бабушка, Мария и я – переглянулись, не зная, какой же из трёх случаев был бы желателен.
Постояли так в задумчивости, в полнейшем неведении.
Потом пошли к ней.
Мама услышала, как скрипнул деревянный мостик, что вёл к красному клёну, где она сидела, и подняла глаза.
Когда увидела нас, лицо её осветилось радостной улыбкой, и она бросилась нам навстречу с распростёртыми объятиями.
Второй случай полностью исключался.
Она подбежала к нам, запыхавшись, будто преодолела большое расстояние.
Никто из нас не успел и рта открыть, даже остановиться, как она с радостными возгласами с разбега прыгнула на отца, обхватив его пятками за спину.
Не помню, чтобы мама выглядела когда-нибудь такой счастливой и такой непосредственной, но это ничего не значило. Возможно, речь шла о первом случае.
Однако, как только она заговорила, это предположение сразу же отпало.
– Как чудесно, что ты пришёл навестить меня, папа! – радостно воскликнула она, обращаясь к отцу. – Как чудно, как чудесно, как чудесно, как чудесно!
Потом крепко-крепко обняла за его шею и попросила покачать, и отец, чуть поколебавшись, покружил её, словно в вальсе, по лужайке.
Когда отец опустил маму на землю, она краткими жестами и немногими словами обозначила другие роли.
Моя бабушка – её бабушка.
Мария – её няня.
Потом подошла ко мне и посмотрела прямо в глаза.
– Хочешь играть со мной? – спросила она.
Я кивнула в знак согласия.
– Тогда договоримся: я – твоя мама, а ты – моя дочка, – решительно и радостно заявила она тоном, каким разговаривают с куклой.
Потом взяла меня за руку и повела к красному клёну, где принялась старательно расчёсывать мне волосы, и длилось это до самого вечера.
Мама уже никогда не станет прежней.
Это драматическое утверждение так и звучало у меня в ушах. А стоило закрыть глаза, как представлялась проколотая иголкой бабочка с оторванными крыльями.
И всё же.
К слову «прежняя» применительно к маме трагическое звучание этой фразы не имело никакого отношения.
Невероятно, но вариант, обозначенный врачом под номером три, оказался наилучшим.
У меня не стало грустной мамы.
Распределение ролей, которое мама произвела после пожара, со временем подтвердило наше первое впечатление: оно устраивало её намного больше прежнего.
Но не только её.
С тех пор как под красным клёном я превратилась в «её маленькую куколку», я вдруг оказалась в окружении самой неохватной, безудержной и навязчивой материнской любви, какая только может быть на свете.
После обеда мы всё время проводили вместе.
Нередко просто щекотали друг друга, катаясь по траве и хохоча до упаду.
Это могло длиться часами. И чем чаще медсёстры просили нас прекратить наше баловство, тем веселее мы смеялись и продолжали играть с ещё большим азартом. Иногда так увлекались, что потом даже голова болела.
Это было замечательно.
