Посланник с ужасом поспешно замотал головой.
– Нет, Святейшая императрица. Иотию. Фанайял взял Иотию.
Андиаминские Высоты были сами настоящим городом, прятавшимся под нагромождением крыш, где позолоченные залы преобладали над парадными анфиладами, а место неизбывных изрезанных улочками трущоб занимал настоящий лабиринт спален. Из одного места в другое вело множество путей, позволяя жителям города быть на виду или, наоборот, скрываться. В отличие от отца, мать Келмомаса почти всегда выбирала самый осторожный маршрут из всех возможных, даже если он и был вдвое длиннее. Кто-то мог счесть это очередным проявлением ее незащищенности, но сын знал, что это не так. Анасуримбор Эсменет просто не выносила вида падающих ниц перед ней.
Имперский Синод был распущен, и императрица во главе своей маленькой свиты направилась в аванзал, откуда выбрала редко используемый верхний переход, следуя по лестницам и залам в восточные покои.
Она крепко сжимала руку Келмомаса, что приводило его в восхищение, и тянула за собой, когда он замедлял шаг. Телиопа, не отставая, шла позади с лордом Биакси Санкасом, который тяжело дышал от быстрой ходьбы.
– Дядя Майтанет опять разгневается на тебя? – спросил Келмомас.
– Почему ты так говоришь?
– Потому что он корит тебя за все несчастья! Ненавижу его!
Эсменет промолчала, явно рассерженная.
«Слишком рьяно, – промолвил внутренний голос. – Осторожнее».
– Святейшая императрица, – заговорил лорд Санкас в наступившей тишине. – Боюсь, что ситуация с твоим деверем становится опасной…
Келмомас оглянулся на говорившего. Его можно было принять за деда Телиопы, настолько он был тощ и высок. Облаченный во все военные регалии – церемониальную кидрухильскую кирасу и пурпурный плащ генерала в отставке, – чисто выбритый, как подобало по традиции, он походил на изображение почтенного нансура, каких Келмомас немало видел на росписях и барельефах древнейших залов дворца.
– Фанайял в Шигеке, – ответила она с раздражением. – Если ты не заметил, Санкас, у меня сейчас есть дела поважнее.
Но Главу рода Биакси не так легко было заставить замолчать.
– Возможно, если вы поговорите с ни…
– Нет! – воскликнула императрица, резко обернувшись к генералу.
Стена по левую руку от них уступила место открытой колоннаде, через которую проглядывали восточные окрестности Дворца. На горизонте тяжело вздымались почти черные волны Менеанора, поблескивая на солнце.
– Впредь он не увидит моего лица, – произнесла она как можно спокойнее.
Тень от арки разделила ее фигуру надвое: верхняя половина от плеча до талии тонула во тьме, а ниже все платье переливалось на солнце. Келмомас уткнулся лицом в теплую благоухающую ткань. Эсменет по-матерински нежно взъерошила ему волосы.
– Понимаешь, Санкас? Никогда.
– Прости меня, Святейшая! – воскликнул верный подданный. – У меня не было намерения оскорбить…
Он не договорил, словно ему помешало какое-то злополучное подозрение, но потом все же натянуто продолжил:
– Святейшая императрица… могу я спросить, почему шрайя не должен видеть твоего лица?
Келмомас едва удержался от смеха, напустив на себя скучающий вид. Отвернувшись, он заметил за нагромождением крыш и зданий вдалеке строй гвардейцев на учениях в одном из приморских лагерей. Каждый день прибывало все больше солдат, их было уже так много, что бродить в поисках приключений, как раньше, стало невозможно.
– Телли, – раздался сверху голос матери. – Будь добра, убеди лорда Санкаса, что я не шпионка.
Тот побледнел.
– Нет… Нет! – выпалил он. – Конечно, не…
– Мама – не… не шпионка, – перебила его Телиопа.
Мать выскользнула из объятий мальчика. Всегда сознавая свое простоватое телосложение, императрица воспользовалась моментом и подошла ближе к колоннаде, как бы любуясь видом, чтобы лорд перестал нависать над ней. Она устремила взгляд на Менеанор.
– Наша династия, Санкас… весьма непроста. Сказанное имеет причину. Мне нужно знать, достаточно ли у тебя преданности доверять этому.
– Да, конечно! Но…
– Но что, Санкас?
– Майтанет – Святейший шрайя…
Келмомас смотрел на улыбку матери, мягкую, обезоруживающую улыбку, которая говорила каждому вокруг, что она прекрасно понимает их чувства. Ее способность проявлять сострадание, как он давно уже понял, была самой сильной чертой ее характера, а также одной из самых частых причин его жестокой ревности.
– В самом деле, Санкас… Он наш шрайя. Но факт остается фактом: мой божественный супруг, его брат, решил доверить судьбу Империи мне. С чего бы, интересно?
Страдальческий вид лорда сменился внезапным пониманием.
– Конечно, Святейшая! Конечно!
Каждый делает свои ставки, понял наследный принц. Люди ставят на кон время, богатство, даже возлюбленных, ради высоких чинов, которых они могут добиться, завладев вниманием первых лиц. Лишь только жертва принята, нужен только повод, чтоб они принялись поздравлять друг друга.
Вскоре после этого мать отослала Санкаса и Телиопу. Сердце Келмомаса плясало от радости. Каждый раз он оставался единственным, кого она брала в свои апартаменты.
Его одного! Каждый раз. Только его!
Как всегда, они настороженно прошли мимо массивной бронзовой двери комнаты Инрилатаса. Старший брат Келмомаса прекратил свой рев – как в те времена, когда у него случались приступы, сменяющиеся периодами затишья, – отчего юному наследному принцу казалось, что тот все время стоит там, прижавшись к двери щекой, и прислушивается к приближающимся и удаляющимся шагам снаружи. Тишина за дверью смущала больше неистовства, потому что сам он весьма любил подслушивать. Телиопа как-то сказала, что из всех братьев-сестер Инрилатас в наибольшей степени унаследовал дарования отца, в таком изобилии, что они постоянно выводили из равновесия его смертную оболочку. И хотя Келмомас не завидовал Инрилатасу в его безумии – даже радовался ему, – но негодовал на такой напрасный расход отцовской крови.
И потому он ненавидел Инрилатаса.
Рабы матери поспешили из прилегающих комнат в зал и, выстроившись в два ряда, пали ниц перед ними. Императрица с отвращением прошла мимо них и сама толкнула бронзовые двери, ведущие в ее покои. Келмомас никак не мог понять, почему она считает ниже своего достоинства использовать людей – Отец никогда не колебался в этом вопросе, – однако дополнительная возможность побыть с ней наедине наполняла его восхищением. Вновь и вновь его тянуло обнять ее, поцеловать, прижаться крепко-крепко…
С тех пор как он убил Самармаса.
Солнечный свет струился в просторные покои, прозрачные занавеси наполнялись сиянием. Темный сикомор разросся и подступил под самые перила балкона, протянув к нему густо опушенные резными листьями ветви. В воздухе разносился аромат сандалового дерева.
Прыгая по роскошным коврам, принц с наслаждением вдыхал его и улыбался. Его взгляд скользил по фрескам из Инвиши, Каритасала и Ненсифона. За углом с желобчатым краем показалось высокое серебряное зеркало в туалетной комнате матери. Здесь же стоял сундук с игрушками, которые он перебирал, будто играя, когда мать была занята. Через распахнутые двери, ведущие в ее опочивальню, виднелась огромная кровать, мерцающая в полусумраке.
«Вот, – подумал Келмомас, как всегда. – Отсюда я бы никуда не желал уходить!»
Он вообразил, как Эсменет заключит его в объятия и закружится по комнате. Мать, которая черпает силы в том, что должна быть стойкой ради прекрасного сына. Мать, находящая успокоение в любви своего красавца. Она всегда прижимала его к себе, когда была напугана и буквально источала страх. Но вместо этого мать резко повернула его к себе и влепила тяжелую пощечину.
– Никогда так не говори!
Волна смертельной обиды и ярости затопила все его существо. Мамуля! Мамуля ударила его! И за что? За правду? Перед внутренним взором вспыхнули сцены, как он душит мать ее собственными простынями, хватает Золотого Мастодонта с каминной полки и…
– Но я и правда ненавижу его!
Майтанета. Дядю.
Она уже крепко обнимала сына, ужаснувшись собственному поступку, утешая и целуя, и прижимала мокрую от слез щеку к его щеке.
Мамулечка!
– Так нельзя! – зашептала императрица ему прямо в ухо. – Это же твой дядя. Более того, он шрайя. Грех произносить речи против шрайи – разве не знаешь?
Келмомас пытался вырваться, пока она не прижала его к себе еще крепче.
– Но он против тебя! Против Отца! Разве это не гре…?
– Хватит. Хватит. Важнее всего, Кел, чтобы ты никогда не говорил такое. Ты – наследный принц. Анасуримбор. В венах твоего дяди течет такая же кровь, как у тебя…
«Дунианская кровь… – прошептал внутренний голос. – Которая возвышает нас над животными».
Как у матери.
– Ты понимаешь, о чем я? – продолжала императрица. – Понимаешь, что думают другие, когда слышат, как ты выступаешь против собственной крови?
